ТАТЬЯНА АИСТ

 

Поэт, прозаик, переводчик, профессор китайской философии и религии. Род. в 1956 г. в г. Ленинграде. На Западе с 1989 г. Живет в Калифорнии, преподает в Пасифик университете. Печатается в лит. изданиях. Кн.: "Китайская грамота" на русском, английском и китайском языках, 1996. Циклы стихотворений "Япония под снегом" (на русском, английском и японском языках), «Стихи о безвременье», «Китайские мелодии». Более ста научных работ в области философии и религии.

 

ВСЁ, ИЛИ ПОЧТИ ВСЁ, О МАРИИ КАЛЛАС

 

Я был тогда диким и всего пугающимся провинциальным мальчиком из Хабаровска. Я только что поступил в ГИТИС, учился в оперном классе, и всего лишь один год прожил в Москве в общежитии, а до этого из Хабаровска вообще никуда не выезжал, только в пионерский лагерь в Комарново.

Но судьба, слава Богу, как-то милостиво со мной обошлась.

Вот вы поражаетесь всякий раз моим историям и всякий раз меня спрашиваете – откуда я их выкапываю? А большая часть этих историй, если не все, вовсе не мои, а чужие, поведанные.

Например, мне рассказали про Архипову. Я тогда, понимаете, очень увлекался пением этой певицы и не пропускал ни одного ее концерта.

А мне рассказали, что у Архиповой есть какой-то редкий и ужасно драгоценный изумруд, который достался ей от прабабушки, тоже певицы, и она перед концертом всегда на этот изумруд смотрит, долго, минут десять или пятнадцать. И она не просто смотрит. Она по нему, как бы вам это сказать, –"настраивается"

...А когда она один раз из футлярчика к этому изумруду подставочку выронила ...представляете? у нее еще и подставочка для него специальная была, чтобы все грани просвечивали!.. выступать отказалась. Представляете? Или еще мне рассказали про «Сыроварню».

Знаете, кто такая Сыроварня? Это такая женщина, которую весь большой театр знает. Она заправляет всеми «клакерами». За билетик она умудряется к вечеру набрать такую клаку, что однажды из-за нее чуть было не провалился концерт Синявской. Представляете?

Представляете, каким надо быть тонким психологом, чтобы эти билетики продать именно тем, кто не побоится свистеть или хлопать или кричать при гробовой тишине всего зала? И знаете? Я с этой Сыроварней после его рассказа познакомился. И она мне тоже дала билетик, и сказала в каком месте и что именно я должен выкрикнуть. Я должен был выкрикнуть очень громко: "Браво, Максимова!" И знаете, как она проверила меня? Я понял сразу после этого, почему она никогда не ошибается. Она заставила меня кричать это прямо перед театром, днем, когда там на площади полно народу. И только когда я со второго раза выкрикнул это очень громко, так что все на меня оглянулись, она продала мне этот билет на Максимову. И я у нее тогда спросил, почему она Сыроварня? И знаете почему? Так, оказывается, зовут всех, кто заправляет клакой, со времени известных "козлисток" и "собинисток". Они, оказывается, собирались в магазине "Сыры" недалеко от Большого театра.

Итак, вы представляете? рассказывали мне про всё. И про Леонтин Прайс, и про Грэйвс Бампри, про Кокто и Марэ, и про этого... Господи! опять забыл его фамилию! ...у меня от нее встает в глазах образ альбиноса, у которого вся спина в родинках ...что-то наподобие Чернушенко, короче, тенора, из-за которого все время ссорились Синявская с Образцовой, потому что он обладал какими-то удивительными парапсихологическими свойствами, которые очень хорошо действовали на голос ...и про Марию Каллас.

А, кстати, знаете, как мы с Юрием Федоровичем Голубой познакомились? Ну, да! На Юге во время отпуска. Так вот, у меня есть много странных привычек, связанных с моей любовью к пению. Вы, наверное, уже успели это заметить по моим рассказам? И одна из них та, что я очень люблю петь в море. Я часто ухожу куда-нибудь в сторону от пляжа, но не очень далеко, потому что я боюсь одному на Юге, ложусь на дно у берега и пою. Вы заметили? заметили? Да? Так вот. Однажды я спел арию из "Нормы", потом еще что-то, и вдруг я вижу – в мою сторону не идет даже, а как-тостранно и очень энергично летит, ритмично вздрагивая ручками, человек. Этот человек подошел к краю воды и сказал: "Нам обязательно надо с вами познакомиться!" Оказалось, что "Норма" – это его любимая опера, опера-талисман, и что одно место я сделал почти так же, как это делала в свое время только Каллас, хотя ария – женская.

Ну, хорошо. И значит стал этот Юрий Федорович Голуба рассказывать. Он мне рассказывает все эти свои истории. Про Гоголеву и Жемчужину. Про Обухову и Енукидзе. Про Сталина и Синявскую. Про Берию и Джапаридзе. И получается – с кем он только не был знаком? Каких только невероятных и самых интимных подробностей он не знает? И про кого? Про людей, на которых и посмотреть не у всякого получается? А сам-то ты кто есть? – думаю я. Неужели и вправду – всего лишь скромный хорист? Не может быть! Тут непременно должна быть какая-то тайна...

И что же вы думаете? И в самом деле, была тайна! И представляете? Я эту тайну от него же самого и узнал! Причем, знаете, как в классической опере, когда признание совершается под оглушительные раскаты грома и ослепительные вспышки молний, чтобы показать всю бездну невыносимых страстей в душе у главного героя. В самом деле! Я почему-то очень хорошо запомнил, что именно в тот вечер была ужасная гроза. Шквальный ветер и потоп одновременно. Так бывает на Юге. Нас залило. И, вдобавок ко всему, – для полного сценического эффекта! ха-ха! – один из участников объяснения (а именно я) корчился в муках от отравы, полученной в котлетах. Понимаете, из-за непогоды я два дня не ходил на рынок, и я почему-то именно в тот день отравился в столовой. Сейчас это смешно вспомнить. Действительно – настоящая оперная трагическая развязка, но тогда в этом было нечто от того самого, что присутствует в хорошем оперном финале – какой-то леденящий душу ужас при виде того, как Мак-Фатум на мгновение снимает перед тобой черные очки... М-м-да...

Итак, дальше рассказывал мне все тот же Юрий Федорович Голуба. Надо признаться, что он ведь тоже не москвич, как и я. Он – провинциал. Он родился, и до сих пор живет, в маленьком городочке Ступино, в двух часах езды от Москвы с Павилецкого вокзала. Но он безумно любит Москву!

И он презирает этих чванливых петербуржцев, которые пыжатся, тужатся, а на самом деле просто боятся заблудиться в московском метро.

А ему, Юрию Федоровичу Голубе, в Москве нравится все. А. больше всего, вы, наверное, сейчас удивитесь, – сталинские дворцы. Он ведь до сих пор любит, гуляя, закинуть голову и в этой высоте разглядывать гигантские желтоватые арки, раскинутые в твердо-голубом победно-чкаловском небе, разглядывать эти ложные балкончики, все эти дорогостоящие при совершенной ненужности балюстрады, порталы, галереи – галереи, по которым никто никогда не ходил! которые есть лишь чистейшая видимость галерей!..

А эти изумрудные статуи на крышах!.. Все эти доярки, крестьянки, металлурги, пионеры и рыбаки... Чем рыбак хуже Нептуна? Вас, вас спрашиваю, тонкий вы эстет! Если бронза на рыбаке уже также позеленела под благотворными вздохами ветра истории, она прекрасна! Отвратительны только новые памятники. И во всем, и это главное – порыв! Порыв к мировому могуществу. Замах на всемирную славу. Вряд ли вы можете это оценить... Но поверьте мне! Этого больше нету нигде. Не только в брежневском утлом притворно-рациональном строительстве, но даже и в моем любимом московском барокко...

А я вам, так уж и быть, расскажу, чтобы вас немного развлечь, кое-что из того, что я называю его "тайной". Только дайте мне честное слово, что дальше вас это никуда не пойдет. Обещаете? Хорошо...

Лет десять... Господи, действительно, уже десять!.. тому назад, Юрий Федорович Голуба вдруг принялся за активное освоение Москвы. Я не хочу сказать, что он тогда впервые приехал в нее. Он живал в ней довольно часто и подолгу. Он даже кончил когда-то МАРХИ – Московский архитектурный. Но в тот год, о котором я вам рассказываю, с ним случилось что-то странное.

Как я сам себе это теперь, по прошествии многих лет, объясняю – именно в тот год он понял окончательно, что со временем ему не повезло и надо теперь поскорее все что можно взять у пространства. Короче, за какой-нибудь год или два он "открыл" для себя все московские театры и рестораны, все кинотеатры и выставочные площадки, все барахолки и кафе. Он пролезал во все компании, пролезть в которые была хоть какая-то возможность. Он ходил везде и соглашался на все, что ему подбрасывала жизнь. Он не только ждал ее милостивых подачек, он их клянчил, как клянчит любимый и капризный ребенок: "Ну, дай, дай, мамочка, дай, ну, дай пожалуйста..." Он выходил за ними на угол как нищий с протянутой рукой и стоял на холодном ветру часами в ожидании грошовой подачки. Иногда, когда его биоритмы бывали в силе, он бросался на нее и грубо отнимал эту конфету или эту медяшку, как школьники старших классов отнимают у школьников младших.

Юрий Федорович Голуба потом встретил в своей жизни еще несколько человек провинциалов, кстати, и вы к ним принадлежите, с которыми происходило то же самое. Они так изучили за несколько первых лет покорения Москву, что более, так сказать, коренные москвичи казались рядом с ними сущими младенцами. Эти последние были только по прописке в ней сущи, а первые, первые были в ней вездесущи. Они чертили собственные карты города со всеми названиями, старыми и новыми, всех улиц, с указанием всех знаменитых, бывших и сегодняшних их жильцов. Они писали толстые тома тайных историй поп-арта и рок групп. Они завязывали такое количество знакомых среди иностранцев, что могли двигаться по любому из европейских государств, в котором не были никогда! с закрытыми глазами. Они... Короче, поверите ли вы, что и он все это проделывал? Я сам теперь уже в это не верю, но так это было.

Однажды, а был это московский май (московский май роскошнее петербургского, можете мне поверить! Он ведь прицеливался и к тому городу тоже, но кроме гриппа и совершенного уже отчаяния ничего там не получил), Юрий Федорович Голуба обедал в "Праге". Для него тогда обычная гармония его питания, может быть вам это будет интересно, состояла из трех нот – пять раз в месяц он обедал или ужинал в хорошем ресторане, шесть раз в месяц в гостях, а все остальное время питался либо хлебом с маслом, либо рисом с зеленым сыром и кэрри.

Пообедав (можно было бы из пижонства пересказать вам тогдашнюю обычную карту "Праги"), он вышел, и по своему обыкновению, побродил немного по автомобильной площадке. Мало того, что ему просто приятен был вид заграничных автомобилей, у него была еще, связанная с ними, счастливая примета: если сумма цифр на номере отечественной машины совпадет с суммой на номере заграничной, стоящей рядом, будет необычайно удачливый день. В тот день суммы не совпали. Он не стал толковать в благожелательном смысле разницу между ними, равнявшуюся всего лишь единице, как это делал, когда у него было особенно хорошее настроение, и собирался уже, обогнув справа здание ресторана, отправиться на прогулку по Арбату, когда увидел уличную сцену.

Какую-то женщину выводили из ресторана и вели по направлению к милицейскому фургону. Его в народе почему-то называют"Раковой шейкой". Вы не знаетепочему? Может быть, из-за того, что это сочетание желтого поля с красной полосой похоже на карамель с тем же названием?

Женщина, которую ведут под руки два милиционера, хорошо одета, но матерится.

Тут Юрия Федоровича Голубу как будто бес уколол в какое-то чувствительное место. Он, сам не соображая что делает, подскочил к этим парням, сунул им десятку, сказав, что эта женщина – жена его приятеля, и тем самым освободил ее от массы неприятностей, ей предстоявших.

Фургон укатил. А они остались стоять один напротив другого. В двух метрах от них точно так же – один напротив другого – стояли "москвич" и "ягуар", у которых суммы цифр на номерах различались всего лишь единицей.

Дальше была разыграна еще одна безобразная уличная сцена, в которой Юрий Федорович Голуба из зрителя переместился в исполнителя и у которой тут же нашлись свои зрители.

Женщина, не говоря ему ни слова благодарности, повернулась и пошла. Он догнал ее и, грубо схватив за локоть, стал объяснять, что не может ее в таком виде отпустить, что ее через пятьдесят метров посадят в ту же самую машину, из которой он ее только что вызволил, и т.п. Она почему-то никак не соглашалась. Так они спорили, спорили, пока рядом с нами не остановилась машина такси. Пассажиры выгрузились. Он, не давая им захлопнуть дверцу, буквально втолкнул женщину в кабину, а сам сел на переднее сиденье... Сейчас ему бы уже показались невероятными мотивы, по которым он тогда мог так поступать. Сейчас для него причины его тогдашних поступков сродни тем "объяснениям", которые даются в сказках. "Ганс спросил у родителей Умной Эльзы: "Правда ли, что ваша дочь очень умна?" "Правда", – сказали родители. – "Ведь ее так и зовут – Умная Эльза." "А-а... Ну, тогда я на ней женюсь..."

Зачем Юрий Федорович Голуба вступился за эту женщину? Если только из благородных побуждений, зачем он не отпустил ее потом? Если не отпустил ее потом, зачем тогда ... и так далее. До сих пор, повторяю, он сам не понимал, что хотел показать тогда своими действиями. Он понимает это только теперь, по прошествии времени. Если уж говорить совсем точно – он понимает теперь, зачем это все было нужно тогда делать. Но неужели тогда, тогда! когда он тыркался в каком-то чаду и сам не слышал что говорил, сам себя не понимал, неужели уже тогда он знал, что это все нужно, необходимо сделать и догадывался хоть каким-то! хотъ тридесятым чувством! о цели, к какой его эти трепыхания ведут?! Не верю. Не могу поверить. Но боюсь, что это именно так...

Она приехала к нему через год.

Она приехала ровно через год прямо к нему, в его однокомнатную квартиру в Ступино, и попросила разрешения пожить у него несколько дней, пока в Москве решится вопрос с общежитием. Это были какие-то очередные курсы повышения квалификации для преподавателей университетов, кстати, она откуда-то оттуда из ваших краев родом, но живет в Иваново-Вознесенске и преподает в Ивановском университете исторический материализм.

Он отдал ей ключи, а сам поехал на дачу.

Приезжает, а она ему говорит: "Юра, завтра я от тебя уеду, но мне очень хочется чем-нибудь тебя отблагодарить за все, что ты для меня сделал. Я приглашаю тебя завтра поужинать со мной в "Праге". Там будет небольшая компания моих друзей итальянцев, ужин будет за их счет. И еще – там для тебя будет маленький сюрприз..."

Он согласился.

– Только знаешь что... – сказала она.

– Что еще такое? – спросил он недовольно.

– ...Не обижайся только ...но не согласился бы ты для этого вечера надеть то, что я тебе принесла...

Короче, не зная почему, но только она убедила его в том, что ему лучше одеться как иностранцу, может быть даже, что на него больше всего подействовало то, что все эти вещи потом останутся ему.

В назначенный час они вышли из дома одетые по ее личному проекту, чем-то пряным и заграничным попахивающие, что-то душистое и неотечественное жующие, с чем-то особенно пестрым и радостным в руках, отъехав от вокзала две остановки на троллейбусе, она проголосовала и к ресторану они подъехали на такси...

Оказалось, что итальянцев еще нет, но они должны быть с минуту на минуту.

"А пока "сюрприз..." – сказала она голосом Светланы Светличной и пошла по направлению к музыкальному автомату. Что-то там такое поколдовала, и... Боже! что он услышал?! Он услышал арию из "Нормы", "Casta Diva"в исполнении божественной Марии Каллас!

Естественно, Юрий Федорович Голуба не мог поверить в то, чтобы в эту жалкую машину могла попасть такая пластинка. И когда молитвенное пение Каллас отзвучало, сам пошел к автомату убедиться в том, что он прав.

Он оказался прав. Эта плутовка что-то такое придумала, ибо в списке репертуара ничего подобного не значилось. На все его расспросы она отвечала глупым смешком и предложила выпить, не дожидаясь итальянцев. (Только вино!" – вот почему «Светличная»!) Он согласился.

Все дальнейшее, случившееся с ним в тот вечер, он помнит довольно смутно, хотя не раз потом ему доводилось быть свидетелем подобного действия.

Он отпил разом не более ста грамм сухого красного вина и через несколько минут почувствовал себя очень плохо. Настолько плохо, что не помнил, как ей удалось вывести его в холл и посадить в кресло. Помнил только отчетливо произнесенные над ним итальянские олова: "Hai mal di testa? ...Il cuore?.." * и больше ничего. Следующий просвет – он уже в такси, и женский голос, очевидно – ее, говорит шоферу: "Довезите его до Ступина, пожалуйста. Вот адрес и вот деньги".

В дороге он очень быстро пришел в себя. Он чувствовал себя почти столь же хорошо, сколь и в начале этого дня. Все это было в высшей степени загадочным.

Через два дня она заявилась к нему на дачу и состоялось объяснение. Объяснение было подкреплено коробкой американских пластинок с записями Каллас и тремя книгами о ней на английском языке.

Юрий Федорович Голуба всё понял. Всё понял и на всё согласился. И вы, надеюсь, тоже. Надеюсь, что вы тоже всё поняли и что тоже на всё бы согласились, окажись вы на его месте.

С тех пор все в его жизни изменилось. Не преувеличивая, скажу, что с того самого лета он отчетливо понял, каким бледным, жалким, слабо выдержанным снимком с реальности является всё наше здешнее бытование по сравнению с любым клочком – значком, куском тряпки, газетной вырезкой, пластмассовым шариком – оторвавшимся от той, душераздирающе яркой, душераздирающе подлинной, всемогущей жизни. За что? – думал он со слезами и избивал руками подушку. Господи! За что?..

Но все его попытки сделать окончательный шаг срывались. Одна, другая, пятая возможности оказывались нереальными. Он смирился... Но зато у него сейчас есть то, чего нетуни у кого – в Советском Союзе, это уж точно! – но даже и там (вы понимаете сами где именно) мало у кого есть, так как книги и пластинки там, все-таки стоят дорого... Три тысячи книг и две тысячи пластинок... У него есть всё! От секретного звездного каталога до подшивки "Таймс" за любой интересовавший его год. Все народы, жившие когда-либо на земле, почти со всеми своими художниками, почти со всеми поэтами и музыкантами ... и это всё, всё! принадлежит ему. Его домашний архив – это микромузей вселенной. Он поставил это себе целью и он ее достиг. Представляю себе изумление какого-нибудь сеньора Пиккиони, получающего от любимой им русской Наташи просьбу сделать для нее ксерокопию "Sexual life in ancient Ireland" или какого-нибудь мистера Хайтауэра, но только уже по поводу "La lingua dei fiori tra la gente di Catagna". **

Когда у него была еще только половина коллекции, он уже тогда понял, что никуда из своего Ступина не уедет. Ибо для того, чтобы вывезти это все с собой, не предвиделось никакой возможности. А собрать уже там точно такую коллекцию тоже было делом сомнительным. Во всяком случае, на это ушли бы еще десять лет его жизни...

Единственным обстоятельством, от которого он продолжал страдать, и страдать жестоко, была его полная невозможность выезжать за границу. Но и это вскоре уладилось благодаря тому же источнику. Ему сделали протекцию, он попал в хор Большого театра и теперь он почти каждое лето где-нибудь... Он очень, очень счастлив! Иногда ему кажется, что он самый счастливый человек во всей Москве...

----------

* Голова болит... Сердце?.." (итал.).

** "Сексуальная жизнь древней Ирландии" (англ.), "Язык цветов среди жителей Катаньи" (итал.).