ЕВГЕНИЯ РАЙЗЕР
Поэт. По образованию филолог. Живет в Сан-Диего, Калифорния, США. Автор песен. Публиковалась в России и США.
АКВАРЕЛЬНЫЙ НАБРОСОК
Рисую красками дождя
В разрезе ночи,
Любимый жёлтый, цвет огня,
Мне рожи корчит.
Он золотится и искрит
В дни настроенья,
В палитру капнет малахит
Слов нетерпенье.
Лимонным красит звёздный хмель –
В глазах разлука,
А цвет любви – вся акварель
На грани слуха.
Пыльца оранжевых цветов –
Мечты-магниты,
Оттенки чувств, эмоций, снов
В окне разлиты.
Но там, где розовый рассвет
Макнёт кистями,
Души прольётся силуэт
В янтарной гамме.
КЛЮКВЕННЫЙ СОК
Разведи же водой, а ещё лучше клюквенным соком.
Эту сладость разбавь кислым привкусом терпких ягод.
Не от жидкости в тонкой прозрачности – от потока
Вязкой патоки слов, очень приторно... Хватит на год,
Если бережно и осторожно, с толком и расстановкой
Добавлять каждый вечер по капле противоядьем
В кофе, чай, внутривенно...
Поздравь же меня с обновкой:
Выраженьем лица «всё равно» и седою прядью.
А когда слов фонтан станет тихим теченьем момента,
Опустеет запас, на последний глоток обнажаясь,
Выпью и разведу, не по комнатам – по континентам,
Сладкий привкус потери, напомнивший чем-то жалость.
ПЛОХАЯ ПАМЯТЬ
За счастьем? В очередь.
Человек никогда не бывает нам ближе, чем в момент первого знакомства. По мере дальнейшего узнавания мы начинаем замечать за его спиной длинную очередь чужих.
(Не помню, кто это сказал. Плохая память...)
На даты, лица, имена. За именами
Осколки снов, оттенки чувств и слабый привкус
Чужих духов, «привет», «прощай», «взаимно», «амен»…
Зелёно-карие… картошкой… детский прикус.
Обрывки фраз… дома… квартиры… с видом в раме,
В которой чей-то промелькнёт портрет навылет.
Имён не помню. Помню, было очень рано
Или, к примеру, снег с дождём под «Рейс на вылет».
И кто-то (чёрт, имён не помню) машет шляпой,
А я в конце длиннющей очереди. Хрипну
От страха вылиться не в крик прощанья – в шлягер,
В котором проще быть неузнанною скрипкой.
За именами… Список длинный чёрной нитью.
Зал ожидания на вылет, зал прилёта.
Менять местами их привычно.
– Вы летите?
– Нет, я, пожалуй, задержусь. На шаг. На йоту.
– Наденьте шляпу, Вы замёрзли.
– Руки стынут…
Мудрец был прав. Но как хотелось мне намедни
Вдруг опоздать на час, на век, на выстрел в спину
Занять в той очереди место за последним.
АЛЕКСИС РАННИТ
1914-1985
Эстонский поэт. Род. в Калластэ, Эстония. Последние годы жил в Нью-Хейвен, Коннектикут. Автор семи сборников стихов на эстонском языке. Две книги стихов «В оконном переплете», 1937 и «Via Dolorosa», 1940 были переведены на русский Игорем Северяниным. Сб. переведены на многие языки. Сборник «The Violin of Monsieur Ingres» написан Раннитом по-английски. Ему посвящали стихи А. Ахматова, К. Бальмонт, И. Северянин, Б. Нарциссов и др.
Георгию Баланчину
Лети – в разлуки радужном раю,
в линейно-ясной форме, в глуби синей
свободы лебединой:
смерть в родном краю
страшнее правды на чужбине.
----------------------
Из архива Эдуарда Штейна.
Публикация Игоря Михалевича-Каплана
ДАНИИЛ МАКСИМОВИЧ РАТГАУЗ
1868-1937
Поэт. Род в 1868 г. в Харькове. Учился в Киевском университете на юридическом факультете. Сб. стихов: «Стихотворения», «Песни сердца» (1897), «Собрание стихотворений» (1900), «Песни любви и печали» (1902), «Избранные стихотворения» (1910), трехтомное собрание стихотворений (1909-1910), «Мои песни» (1917, 1922). На стихи писали романсы Римский-Корсаков, Кюи. Рахманинов, Аренский, Глиэр, Ипполитов-Иванов, Гречанинов. Блейхман, Чайковский («В эту лунную ночь», «Мы сидели с тобой», «Снова как прежде, одни»). Эмигрировал в 1921, недолго жил в Берлине, в 1923 поселился в Праге, где и умер в 1937 г.
***
Снова, как прежде, один.
Снова объят я тоской.
Смотрится тополь в окно,
Весь озарённый луной.
Смотрится тополь в окно,
Шепчут о чем-то листы,
В звездах горят небеса...
Где теперь, милая, ты?
Всё, что творится со мной
Я передать не берусь...
Друг! Помолись за меня.
Я за тебя уж молюсь.
ПРОХОДИТ ВСЕ…
Проходит всё, и нет к нему возврата, –
Жизнь мчится в даль, мгновения быстрей.
Где звуки слов, звучавших нам когда-то?
Где свет зари нас озарявших дней?
Расцвел цветок, – а завтра он увянет,
Горит огонь, чтоб вскоре отгореть,
Идет волна, – над ней другая встанет...
Я не могу весёлых песен петь!
***
Только лишь греза моя беспокойная
станет смущать мой покой. –
Снова ты милая, нежная, стройная,
Снова ты вся предо мной.
Снова я слышу твой голос ласкающий,
Облик твой нежный ловлю,
Облик, как лёгкое облачко тающий,
Жизнь озарявший мою.
Дни пронеслись надо мной вереницею,
Много уж сгинуло лет, –
Все ж за тобой быстролётною птицею
Мысль моя мчится вослед.
Где ты теперь? Что с тобою, желанная,
Светишь теперь ты кому?
Стелется ночь предо мною туманная.
Тяжко мне жить одному!
***
Сократ, Платон иль Марк Аврелий, –
Кому нужны вы в наши дни?
У нас теперь иные цели,
Нам далеки небес огни.
Кругом тоска, кругом тревога,
Страстей нас охватила сеть.
Мы далеки теперь от Бога
И не умеем вдаль глядеть.
И тучи темные нависли
Вся жизнь – горючих слёз река...
И мы живём не силой мысли,
А только силой кулака.
***
Какие дни, какой позор!
Кровавой мглой вся Русь объята.
Ползут кроты из тёмных нор
И подрывают всё, что свято.
Где ныне Пушкин, где Толстой?
Кому нужны теперь пророки,
Когда кругом звериный вой
И небесам мы так далеки!
Тоска и мука без конца.
Лежат надежды в сорной груде...
Какие чёрствые сердца.
Какие маленькие люди!..
Какие тягостные дни,
Как эта мысль наш ум волнует
Что всё великое – в тени,
А всё ничтожное ликует!
***
У нас коммуны нет, есть лишь грабёж и смута.
Настал теперь для нас последний, страшный час,
А для народа бьёт последняя минута.
Нет помощи теперь! Ведь помощь не дойдёт
Как ни был бы призыв и громок, и неистов:
Вы помощью теперь поддержите лишь гнёт
Кровавых палачей, воров и коммунистов.
Советов не любя, я всё ж совет Вам дам:
Оставьте ваш призыв, забудьте вы про это...
И больно мне за вас, попавшего к лгунам
И ослеплённого их подлостью поэта.
***
Пусть скудоумья злое вече
Царит над родиной моей. –
Мы из тисков кровавой сечи
Опять вернёмся к русской речи,
К заветам наших лучших дней.
Пусть новых гуннов тяжкий молот
Страну родимую гнетёт,
Пускай бездарных страшен гнёт, –
Исчезнет мгла, растает холод
И снова яркий день взойдёт.
Мой друг неведомый, далекий,
Сын новых дней и новых лет,
Тебе из мглы времен глубокой
Я посылаю мой привет!..
***
Не потому ль так жизнь темна,
Что в нашей жизни мы незрячи,
Что задаёт нам всем она
Неразрешимые задачи?
Быть может, то, что нам нельзя
Понять и в год, и в два, и во сто,
В разгадке тайны бытия
Так гармонично и так просто.
***
Это не песни, а мысли туманные.
Гаснущий в мгле огонёк,
Это какие-то отзвуки странные
Сердце сжигавших тревог.
Всё так темно в эти ночи глубокие,
Ясно одно – умереть!..
Песен, что пел я в те годы далёкие,
Мне уже больше не петь.
-------------------------------------
Публикация Эдуарда Штейна.
ИРИНА РАТУШИНСКАЯ
Поэт, прозаик, мемуарист. Род. в 1954 г. в Одессе. В 1982 г. приговорена за "антисоветскую агитацию и пропаганду" к семи годам строгого тюремного режима и к пяти годам ссылки. Освобождена в 1986 г. и в тот же год покидает Россию. В 1993 г. получает британское подданство. В 1999 вернулась в Россию. Ее стихи и проза переводились на многие иностранные языки. Основные поэтическиесб.: "Стихи", 1984; "Вне лимита", 1986; "Я доживу!" (предисловие В. Аксенова), 1986; "Стихи", 1988; "Стихи", 1993.
***
Открываю старую книгу
И читаю никому не нужные вещи.
Никому, кроме, может быть, ненормальных,
У кого болит то, чего нет,
Справедливо называемых психами.
Это в нашем веке было такое ругательство.
В очередях.
Открываю, а они уже теснятся:
Все невидимые глазу тени,
Что ведут бессонницу в поводу. А бессонница
Хочет пить.
Эти знают, эти напоят.
Завлекут, затанцуют, заморочат.
Чур вас, чур, конокрады!
У меня артерии – сонные. Не по адресу, господа.
Вот чайник: электрический, сам выключается.
Вот столик: кофейный, и для журналов.
Радиатор исходит теплом.
Закройте книгу, сквозняк
С этого разворота, где волосок завитком –
Неизвестно чьим.
Может, просто читала и обронила –
Какая-то она,
Семьдесят лет назад.
Или боялась обыска, проверяла.
Знаменитая проверка на волосок:
Если выпал, заложенный –
Значит, книги трясли.
Кто же она была,
С завитком, еще не седым?
Я знаю, была одна:
За ее спиной переглядывались,
Но царственно, смехотворно, неукоснительно –
Она проверяла на волосок
Все свое состояние в странных буквах нашего века:
Ежедневно,
Как чистить зубы.
А потом шла стоять в свою очередь.
Впрочем, волосы ее не вились.
Стало быть, это другая
Обронила
Случайно.
ВИТАЛИЙ РАХМАН
Поэт, журналист, художник, дизайнер. Род. в 1945 г. в Херсонесе. С 1980 г. живет в США, Филадельфия. Сборник стихов "Чаша без дна" (1991). Печатается в литературных журналах и альманахах США. Участник художественных и дизайнерских выставок в России и Зарубежье. Издатель газеты «Реклама и жизнь», выходящей в Пенсильвании, Нью-Джерси, Мериленде др. штатах. Автор антологии «Филадельфийские страницы. Проза. Поэзия».
***
Прозрачность мостовых,
Расшитая листвой,
Автобусы, набухшие людьми,
Кубы домов,
Сыреющих картонно,
И светофоры
С мокрыми глазами –
Всё отражалось в небе куполами,
В витринах проплывая монотонно.
Что было серым – просто было серым,
Зеленое впадало в желтизну,
Собака одиноко в урне рылась;
Как ржавчина,
Вонзалась в тело сырость;
Из форточки швырнули
Детский плач,
И он упал,
Разбившись,
В темноту.
1991, Филадельфия
Борису Блюменкранцу
Дождь,
Расколотое небо
Каплями воспоминаний.
Хлев, хрустящий запах сена,
Молока парного запах,
Зайчик на лебяжьей шее
Нежной кожею дрожит.
Пар над озером Былого.
Юность – колоколом звонким,
Словно вдребезги оконце.
Отрезвления рассол,
Расставаний страх и слёзы,
Немота чужого слова,
Мытарства в чудесной сказке
Сквозь стеклённое пространство,
Недоступное любви.
Надолбы воспоминаний,
Хромосомы в чужом теле,
Зарождённая Вселенность
Окровавленным младенцем,
Цен цветущая монада.
Стон литавров, лень и скука.
Сучья участь – узурпатор.
Ратных дел смердящий кетчуп,
От Китая до карельских,
Отраженных многократно
Небоводностью зеркальной
Сосен. Соль труда и злоба.
Полок голость – генитальна,
Каждому раздавши равно.
Интеллект Беспозвоночных,
Раздвоения порочность
Поцелуями Иуды,
Ниже некуда любить.
Самогона резкий запах –
Мочевиной Трёх Вокзалов.
Замкнутость пространства Ада.
"Детским Миром" отраженье
Пьедестала Иезуита,
Словно пробка из бутылки,
Выдавлено болью крика
Из глухого подземелья.
А в соседнем переулке
Аромат душистой кожи,
Ласку девушки алкал.
На шагреневую долю,
На беззонью ностальгию,
Разменял на буржуазность,
На безликости окраску,
Там теперь безумья гласность,
Кость, которую не сгрызть.
Ну, а мне – воспоминанья
Каплями чужого неба
В опостылую нелепость,
Но спасибо и за это
Бедной Родине моей.
МУЗЕЙ РОДЕНА
Т. А.
В проем ограды
Кружевом металла
Ворвалась листьев
Молодая рать.
Где двойственность
В воде пруда витала,
И на дверях
Вибрировала страсть.
А он сидел,
Одетый в дымку весен,
Пред истиной
Грядущего суда,
Задумчив, отрешен,
Сосредоточен
На созерцанье
Собственного Я.
Там по воде
Скользили чьи-то лики.
Застыли в бронзе,
Цепенея, крики.
Но это было
Только на дверях,
А возле – долго
Женщина стояла.
Ее слегка дрожащая рука
И удлиненность
Линии овалов
Вбирали свежесть
Капелек дождя.
ЗАПИСЬ НА АВТООТВЕТЧИКЕ
Волна из плена пустоты
Прорвала темноту немую
И намагнитила следы
На ленту времени тугую.
Где дрожь былого
Рябью лет,
как свет растаявшей кометы,
Доносит отблески моментов,
Которых не было и нет.
И только магнетизм созвучий
Неясных смыслов
В призме слов
Находит отраженный луч
Из зазеркальности Миров.
***
Речи гордые,
Плечи голые.
Груди белые,
Губы спелые.
Живота овал
Мраморный.
Винограда гроздь
Не оборвана.
А глаза –
Лазоревым омутом.
Руки – павы,
Изгибы плавные.
На устах улыбка
Кристальная,
А за нею
Тоска-печаль
Плащаницею
Отпечаталась,
Отпеваньем
Грядущих бед:
Воды-роды,
Белья жгуты,
Обед – ужин.
Завтрак – обед,
Устала ты.
След лет.
Лед надежд.
Мережка морщин.
Сын.
Распят сын.
Не описать.
Сын распят –
Распят Бог.
Разожми
Тиски рук,
Оторви взгляд.
Не отгоняй мух –
Пусть сидят.
Чист дух.
Плоть-тлен.
Боль-Вина,
Воля-Бог.
1991, Филадельфия
***
Парламент с варварской страны
Не снимет бремени забот.
Демагогические речи,
Остервенелые до рвоты.
Переходящие в резню
И нищету простонародья,
Бурлят бессмыслицей программ,
Пьянея в грубости погромов.
Там прошлого гниющий хлам
Как термояд ракетодромов.
И перекосы, пересолы,
Послы с посулами – рассолом
После тяжёлого запоя.
Рука всё так же руку моет.
А кто страну мою отмолит.
Оденет кто и кто накормит,
Кто спички от безумцев спрячет,
Сознанье кто переиначит?
Коней кто под узду возьмёт?
Ужели доблестное вече.
Предтеча страшного тирана.
Хозяина, отца, пахана,
Вершащего кровавый суд?
Кого ещё в России ждут?
8.30.1991, Филадельфия
FAX TO RUSSIA
10 Р. М. N.Y.
Россия спит.
В Россию спирт – Доллар 0.8 /СIF/ литр.
Залейтесь!
Водка – 13.54 / 12 бутылок в кейсе.
Свинина – 80 центов / банка.
Не кошер – зато иностранка!
Масла сливочного
масса – 1200 долларов / тонна.
Гандоны – Дешевле абортов.
Детское питание – 200 грамм / доллар 38.
Зарплата – Курам на смех.
Запросы!?.. – О чём говорить?..
Сукразит – Сук разить, резать сук!
Маяковский – Проснись!
В России – НЭП!
Нет.
Лучше спи! Ничего нет!
СНЕГ СНЕГ СНЕГ СНЕГ СНЕГ СНЕГ
1993. Филадельфия
«ФАКс» РОССИИ
8 утра. Москва.
Ваш «ФАКс» получен,
Отвечаем научно:
Шлите всё.
Денег нет. Есть тело.
Неумело отдаём за еду,
За китайскую ерунду,
Меняем патроны на масло,
Вывозим металл и алмаз,
Лес, нефть, газ,
Заразные биобомбы,
Остатки лодок атомных.
Девушек наших берите –
Нам с вами грех не делить.
Мозги покупайте наши –
Они дешевле, чем каша,
А мы ещё нарожаем
С похмелья ночных попоек,
В победах кровавых побоищ.
И погуляем по Польше,
И у широкой дельты,
Где проживали кельты,
Где проживали курды,
Шлите нам мыла, курвы.
Мы и без мыла можем,
Вам же от этого хуже.
Наши дымящие лужи
К вам перегонит ветер,
И будет весь мир простужено
Кашлять от черного ужаса
Миазмами “измов” неистовых
КОММУНИСТОВ,
ШОВИНИСТОВ,
ФАШИСТОВ и
НОВЫХ КАПИТАЛИСТОВ.
1993. Филадельфия
***
Мы сидели у реки Делавер.
Плыли лодочки по ней вниз,
Разрезая облачный верх.
И сливались оболочки двух сфер
У прибрежной кромки земли.
Застывали мальки на мели,
Поедая солнца лучи.
Мы сидели и смотрели на всё,
Не хотелось никуда уходить,
Даже просто ногой шевельнуть.
Бормотали строчки стихов
Из уплывших в прошлое лет,
Вспоминали старых друзей,
Наблюдали круги на воде.
День был мягкий, весной утомлен,
Разодетой в прозрачный шантиль.
Дождик капнул, зарывшись в песок.
И под гладь небоводной воды,
Мы сидели, вдыхая закат.
ЕВГЕНИЙ РЕЙН
Поэт. Родился и живет в Лениграде. Изданные книги: "Имена мостов", (1984), "Береговая полоса" (1989), "Против часовой стрелки" (1991), "Предсказание" (1994) и др.
В ушную раковину Бога,
оглохшую к исходу дня,
скажи всего четыре слога:
прости меня.
И. Б.
Прости за то, что слабый, старый
я не всегда открыт тебе,
за то, что голос небывалый
не царствовал в моей судьбе.
За то, что не всегда воочью
Ты предстоял передо мной.
Прости, что засыпал я ночью,
а днем и вовсе был не твой.
Прости меня, мне жизнь постыла,
но дай добраться до конца.
Прости меня за все, что было
во имя Сына и Отца.
Прости меня. Прости. Я знаю,
что безысходно виноват,
что я тебя не понимаю,
а ты мне все же будешь рад.
ВЕНЕЦИАНСКИЙ КОТ
И. Б.
О чем ты думаешь спокойно,
С моста взирая на канал?
Ты долго шел путем окольным,
На набережных спуск искал.
Ты ждал подмоги из лагуны,
За высотой следил не зря.
Снимал и ставил караулы,
Где чешуя из янтаря.
Тебя не привлекали толпы,
Ты был вовеки одинок.
Гулял ты по Пьяццетте долго,
Где вечность, что морской песок.
Отвергнув мелкие интриги,
Не удивлялся ничему,
И у столба, где лев при книге,
Ты не завидовал ему.
Тебя ловили частой сетью,
Ты поступал наоборот.
Ты был один за всех на свете –
Простой венецианский кот.
ПРОЩАНИЕ С ФЛОРЕНЦИЕЙ
Прощай, и если навсегда,
То навсегда прощай.
Теперь уже свое лицо
Ко мне не обращай.
Не поворачивай дворцов
На узких площадях,
Не прячь сокровища свои,
Твой тлен, и пыль, и прах.
Прощайте, крепкие мосты
И Арно желтый ил,
На этих набережных я
Полсвета исходил.
Витрины страшные твои,
Где пялится карат...
Пускай они в последний раз
Мне в спину поглядят.
И, Боттичелли, ты, прощай,
Храни свое гнильцо.
Ты вовремя мне показал
Курносое лицо.
Теперь я знаю, как мне быть,
Кого во всем винить.
Cпасибо, Сандро, подсобил,
Бедняге подал пить.
Прощай, мой кэт,
Прощай, мой дог,
Хозяйка Маргарит.
Я вам поднадоел чуток.
Кто знает – тот молчит.
Прощай, мой двор, где кипарис
И аполлонов лавр,
Прощай, мой дом, где прожил я
Среди людей и лар.
Прощай, Тоскана, но поверь –
В Париже и Москве
Я буду твой и только твой
И по тебе в тоске.
Ни Лондон и ни Петербург
Тебя не заменят.
Я буду ждать, а может, вдруг
Ты позовешь назад.
Ты позовешь меня во сне,
Как Медичи сильна.
И я увижу на стене
Иные письмена.
Там будет черный силуэт,
Там будет тонкий крест.
Я променяю Моссовет
И всех своих невест
На то, чтобы опять пройти
По улицам твоим.
Кто знает, тот всегда молчит,
Мы знаем – и молчим.
МАКС РЕМПЕЛЬ
Поэт, ученый, кандидат биологических наук. Род. в Свердловске в 1964 г. Окончил химфак МГУ. Работал на Беломорской биостанции и в Якутской геологической экспедиции. В США с 1996 г., живет в шт. Мэриленд. Работает в Институте Рака. Сб. стихов: "Тихо, медленно, сентиментально", 1994 г., "Полет над гаражами", 2002.
***
Горька отвага, глубока тревога.
Прошла ветхозаветная пора,
Но теплится до самого утра
Лампадка, согревающая Бога.
Но теплится надежда в глубине,
И чем страшнее ночь, тем ярче пламя,
И славится горячими губами
Его отображенье на стене.
Незнамо как и по каким законам,
Но строится, незрим и невредим,
Великий храм, и купола над ним,
И свет бежит по окнам и иконам,
И эта тайна о семи печатях,
И это чудо о семи главах
Становятся зерном на жерновах
И кружевной оборкою на платье,
И поздней ночью огонек неясный
Горит напоминанием о том,
Что эта осень и вот этот дом,
И даже слезы вовсе не напрасны.
21 октября 2002 г.
***
Мой мир сужается, темнеют облака,
Темнеют стены, круг сжимая.
Я узнаю слова издалека,
Мне кажется, что даже понимаю.
Лишь удержать момент, лишь не вспугнуть
Текущий с высоты прообраз речи,
И уловить размер, и вдруг шепнуть
Два-три словца случайных и беспечных.
Забыться, окунуться в небеса,
И, ставя точку, увидать в восторге,
Взгляд приподняв с тетрадного листа,
Как облака светлеют на востоке.
17 февраля 2000 г.
МЕФИСТОФЕЛЬ АНТОКОЛЬСКОГО
Бородкой острою уставленный вперед
И оком пристальным насквозь и вдаль глядящий,
Согбенный знанием о смуте предстоящей,
Он удивляться до сих пор не устает.
Какая грусть, увенчанная силой!
Начало века, перерыв перед грозой...
Ты получила всё, о чем просила,
О моя Родина, о бедный город мой!
Куда ж теперь, в какую снова бездну
Тебя заносит под собачий вой?
Лишь лунный свет спускается отвесно
Над снегом занесенною Москвой.
14 ноября 2000 г.
ОЛЬГА РОДИОНОВА
Поэт, журналист. Род. в 1959 г. в г. Барнауле, Сибирь. Окончила Свердловский университет. Работала в Омске, Ленинграде. На Западе с 1993 г. Жила в Нью-Йорке. Ныне живет в Филадельфии. Сб. стихов: «Мои птицы на ветке», 1998, «За крысоловом», 2000. Печаталась в коллективных сборниках и литературных журналах.
***
Вас ожидает в аэропорту
Ласточка с драхмой дареной во рту.
Спит на лету.
Путаясь под самолетным крылом,
Спящих, летящих за толстым стеклом
Видит в салоне, мелькая во сне
Темною тенью на круглом окне.
Хмурый архангел с пентаклем во лбу
Меж облаков затевает пальбу.
Спи в комфортабельном узком гробу.
Спи, вылетая в трубу.
Ласточка спит, превращается в лёд.
Милый, зачем тебе этот полет,
Грохот прощанья и шорох стыда...
Ты не вернешься назад никогда.
Ласточка спит и стареет во сне,
Не возвращаясь к весне.
***
Свет-Иванушка, светозар,
Ликом ясен, да взором древен.
У тебя такие глаза,
Что сбивают с пути царевен.
Нежность плещется через край,
Колыбельные петли вяжет.
Говорят, таких полон рай
Там, у Бога, да Бог не скажет...
Омут мой, туман, озерцо
Ледяное – заместо свадьбы!
У тебя такое лицо –
Только плакать да целовать бы.
Говорят еще, по весне
С неба наземь дыра сквозная...
Я видала тебя во сне.
Как проснуться теперь, не знаю.
***
Ты думаешь, смерти нет, перевозчик спит,
И неувядаем сад, и атласна кожа,
Почтовый ящик тесен, нектар испит,
На рынке розы, и радость на них похожа,
И каждую среду – ярмарка до шести,
И каждый пряник надкушен тобою сладко,
И даже лед – чтоб норвежки скользили гладко...
Но это неправда, радость моя, прости.
Харон не ведает сна. На дворе весна –
Но эту розу – ты видишь? – побило градом.
Старушка была пленительна и юна –
Теперь живет в деревне под Ленинградом.
Ее никто не помнит, и даже ты,
И даже я, потому что я тоже, тоже...
Никто из тех, кто тогда приносил цветы,
Никто из тех, кто влюбленно глядел из ложи.
Кружись, кружись на праздничном колесе,
Пока среда, пока на пороге лето.
Ты тоже боишься смерти – как я, как все.
Поэтому я целую тебя. За это.
***
Спляшем, Пегги? Осеннее пламя твоей головы
Приостынет к весне, ты начнешь разводить маргаритки.
В опрокинутом городе ангелам хватит травы,
Чтоб легко пробежать, не примяв, от окна до калитки.
Этот грустный полковник Апрель, наблюдатель планет,
Орнитолог и ангел, читающий умные книги,
Прогулялся б на мост Поцелуев, да времени нет:
От рожденья аскет, или носит под платьем вериги.
Как его целовать, если он – отраженье в реке?
Ах, как грустно-то, господи... вот и твои маргаритки,
И мои незабудки лежат на прибрежном песке,
Как небрежный набросок
к дешевой пасхальной открытке.
Спляшем, Пегги! Обманчивый город, сводящий с ума,
Машет серым крылом, отсыревшими машет холстами...
Ничего, ничего! Вот закончится эта зима –
Мы вернемся сюда, где плывут кораблями дома
Целовать отраженья полковников между мостами.
Поэт. Род. в 1968 г. в Москве. В 1992 г. переехал в Сан-Диего, шт. Калифорния. Кн.: «Треугольные строфы», «Балаган», «География слова» и др.
Когда зима случилась, стало тесно
В груди, в уме и вообще – в эфире...
Не улыбалась женщина в ОВИРе,
А мне ей ухмыльнуться было лестно.
Я знал, что скалить зубы неуместно,
Ведь сам себе устрою харакири,
И тётка за столом глядела пресно:
В тяжёлом взгляде – каменные гири.
Но загляни в глаза её глубоко:
В них отразилась долгая усталость,
Нетрезвый муж да сорняки на даче.
Тут вспомнилось "По вечерам..." – из Блока,
Так, ерунда, стишок, пустая шалость...
Смотрела дама, но уже иначе.
15 ноября 2003 года
ТИШИНА
Гудел обогреватель. Ливнем за окном стучало.
Часы не умолкали: «...спать... пора...».
В нутре компьютера ворчало и урчало
Загадочное нечто. Полтора
Часа как ветер завывал за стенкой.
Скрипела дверь: «Печаль твоя грешна...»
Все спали в доме. Занятый «нетленкой»,
Я был один и думал: «Тишина!»
28 декабря 2004 года
Наедине с капризами погоды
Остались вы к исходу сентября.
Твердило бабье лето: «Жить – не зря», –
Что было отголоском прежней моды.
Когда полил октябрь, как из ведра,
Казалось, не на месяц, а на годы,
Слетали капли синие с пера,
Осенние отмеривая льготы.
Не смейте полениться, пренебречь
Сезонным даром северного ветра! –
По нитям с облаков нисходит речь,
Вживляясь влагой в каменные недра,
И вырастает невозможный плод... –
Не повторится это целый год.
21 мая 2005 года
ОЛЬГА РУСАКОВА
Поэт. По профессии – библиотекарь. Род. и живет в Москве. Окончила Колледж Искусств, занимается в Московском государственном университете культуры. Печатается в литературных изданиях России.
* * *
Не смогла остаться
Незамеченной,
А с тобой встречаться –
Опрометчиво.
Я в твои не верю
Обещания –
Открываю двери
Расставанию.
Видно ты был тем –
Судьбой отмеченным –
Не смогла остаться
Незамеченной.
А.Р.
Переперчена, пересолена
Вся любовь твоя –
злыми фразами.
Оказались мы слишком разными,
Оказалось – хочу на волю я.
И всё чаще я, засыпая,
Придвигаюсь к кровати краю –
Придвигаюсь к разлуки краю –
Засыпая и – забывая,
Как мне больно из уст –
прежде сладких –
Слышать ложное: «Всё в порядке!»
ОТРИНУТАЯ ДУША
Оставлю штрих помады красной
На меховом воротнике.
Всё так обманчиво и ясно –
Рука в руке.
Души моей коснешься взглядом.
Чуть затенило наш мирок,
Но всё по-прежнему – ты рядом –
Уйти не смог.
Так предначертано – смиряюсь.
Не отрекусь, не поклянусь!
В тебя вжилась, тобою маюсь
И не боюсь!