ФЕЛИКС ЛАЗЕБНИК
Математик, поэт. Родился в Киеве, Украина. Выехал в 70-х годах в США. Живет в Филадельфии. Профессор Делаверского университета.
ПОПЫТКА УСЛОЖНИТЬ
Страх одиночества порождает ложь.
И мы наносим ненужные визиты,
и мы долго слушаем глупости умных,
пришедших в наш дом,
и долго говорим им умные глупости.
Прощаем им, чтобы простить себе,
и улыбаемся на прощание,
забывая о детях, удивляющимся нам.
Забываем о Боге,
работая по субботам,
чтобы купить.
А потом и по воскресеньям,
чтобы платить, и жить, "как люди",
и с ними,
медленно тяжелея от всех приобретений,
начинаем ползти,
все вместе,
вниз по
спира-
ли.
Уважаем умных-лёгких,
считая их ненормальными.
ЧТО ЕСТЬ?
Есть дом, где много книг.
И на субботу в гости звали.
Собака спит на одеяле,
и дочка, наконец уж, спит...
И жизни глины тёплый ком ждет рук.
И счастья в голосе моём ждет друг.
И алогизма торжество ждет класс.
И глаз уставшее тепло ждет глаз.
И та душа, что излучала
таинство вечного начала...
Лю6имая!3ажги свечу.
Не будет всё, как ты мечтала.
Не будет всё, как я хочу.
ГАРИ ЛАЙТ
Поэт, переводчик, публицист. По профессии юрист. Род. в 1967 г. в Киеве, Украина. Эмиг. на Запад в 1979 г. Живет в Чикаго, США. Окончил Нортвестернский ун-тет (политология и русск. лит.) и юридическую аспирантуру Chicago Kent. Сб.: "Верь", 1992, "VOIR DIRE", 1993, "Треть", 1996, "Город" – совм. с Мариной Гарбер, 1997, «Возвращения», 2002, 2-ое изд. 2005. Член СП Москвы. Печатается в лит. журналах России, Украины, США. Участник Антологии "Строфы Века-2".
Весна
N. B.
В этом городе будет весна
И листва обязательно будет,
Подобреют, раскроются люди,
С храма нового снимут леса.
У Никитских Ворот, как тогда,
Зазвучит из окон Окуджава,
И на сцене, которая справа,
Совершится апрельский аншлаг
На такой же, как город, реке.
О призвании вспомнит трамвайчик,
Тайно пущенный солнечный зайчик
У девчонки замрет на руке,
А мальчишка, пустивший его
Свои мысли отыщет у Блока
Это первой любви поволока
В их глазах из нездешних стихов.
А в Арбатских проулках грачи
Возвестят о своем возвращении,
И даруют друг другу прощение
Все заблудшие в зимней ночи.
Неуместным покажется то,
Что кроилось из ложных амбиций,
Тени больше не станут по лицам
Наводить грустных мыслей мостов,
И уже не хватает листа
Констатировать все, что здесь будет,
Как устала Москва от прелюдий,
В этом городе будет весна!
14 апреля 1997, Москва
День РождениЯ в Москве
Какая выдалась метель
В мой День Рождения тридцатый!
И звездопадом на постель
Струились отзвуки сонаты,
Мне посчастливилось узнать
Такие тайны в этот вечер,
И все сбылось, и благодать
Лилась сквозь силуэт предплечий.
И скованная льдом река
Речь обрела и стала зрячей.
Напрочь забытая строка
Вернулась рифмой настоящей.
В глазах избранницы моей
Огнем пылали предсказания,
Вершился хоровод теней,
Сбылись пророчества, и сам я
На все ответы получил
От необычных адресатов...
Метель преобразила мир
В мой День рождения тридцатый.
Москва, 1997
ОптимистиЧескаЯ Прогулка
По Проточному к Кольцу,
В сумерки к Арбату –
Март – прохладой по лицу –
За зиму расплата.
А какие чудеса
В этих переулках,
Благодарность небесам
Воздаю прогулкой.
Лица женские легки,
А в мужских улыбки.
Как печали далеки,
До чего же зыбки.
Я мощеною тропой
Проплыву к Бульварам,
Рифма с белою строкой
Не проходит даром.
И запруженной Тверской,
На Кольцо вернувшись
В гамме этой городской
Расствoрюсь, проснувшись.
10 марта 1997, Москва
Oсенний Этюд
«...В Москве и Подмосковье
кратковременный дождь...»
Радио России «Ностальжи»,
конец сентября.
– «Кратковременный дождь» –
постоишь и уйдешь.
Как отрывочный сон
входит в город циклон.
Он беспечен и прост
лишь задуманный мост.
И прозрачно-легки
междометия строки.
В созерцании кулис
ненавязчивый Лист.
Остывающий чай
И слова невзначай.
Кратковременный дождь…
Осень 1997, Москва
Откровение
Приходи на Андреевский спуск
где по камню вода дождевая
столько лет шепчет имя твое,
приходи сюда ранней весной,
поздней осенью, в пору сирени,
ты увидишь воочию то,
что нельзя передать наяву.
Ты с собой ничего не бери –
все предчувствия, боль и сомнения,
Неприкаяннность спишет на нет
этот маленький остров надежд.
Здесь забытые детские сны,
и все то, чему нет объяснения.
вожделением заполнят твой мир,
ты поверишь, и больше ничто
разуверить тебя не сумеет.
Поброди среди этих чудес,
и проникнись влечением света,
исходящего от куполов, от деревьев,
дыхания Днепра.
Возвращайся и помни, что здесь
то, что впору назвать откровением,
и отныне с тобою всегда.
Приходи на Андреевский спуск.
Осень 1997, Киев – Москва
Таруса
В Тарусе дождь, сентябрьский, грибной,
Шуршащая листва под каблуками
И осени цветаевской штрихами
Расписаны туманы над Окой,
Как чудно отражаются в реке
Березы, облака, лесные дали,
Здесь все естественно, и ветерок печали
Струится к радуге, возникшей налегке.
Полузабытый древнерусский край.
Я долго брел сюда окольными путями,
Но из Москвы, исполненной страстями,
Пришел, и той собачки слышен лай.
Да, все уже написано о том,
Какие чувства будит это место,
Я просто постою. Мне все известно.
Очарование в этот раз не будет сном.
сентябрь – октябрь 1997, Таруса – Москва
ЛЕОНИД ЛАНСКИЙ
Китаист-филолог, юрист. Род. в 1963 г. в Санкт-Петербурге. Занимается юридической практикой в Майами, США. Вел поэтическую рубрику в журнале "Флорида – Русские страницы". Вышел сб. стихов "Следы на воде". Ныне живет в Москве.
* * *
Не потому, что пламя задохнулось
В объятьях неудержного дождя,
Не потому, что не пошелохнулась
Слепая марля твоего окна.
Не потому, что на окне веранды
Всё тот же том нечитанных стихов.
Не потому, что запахи лаванды
Еще грустят над пылью лепестков.
Не потому, что дальняя дорога
Не воскресит вчерашнего пути.
Не потому, что так уже немного
Осталось потерять и не найти.
СКАЗКА О ДВУХ ПСАХ
Переулок, перекрёсток, холода.
Белый пёс луну до неба не донёс,
Уронил – и в луже вспыхнула вода,
Пьёт луну из талой лужи чёрный пёс.
А по снегу, по испуганным дворам
Пробирается угрюмый арлекин.
Он был раньше королём пиковых дам,
Повелителем весёлых коломбин.
Балахон покрыли льдинки-леденцы,
Царским лоском ретушируется шаг,
Но давно уж заржавели бубенцы,
И, как сито, продувается колпак.
А глаза его полнятся темнотой –
Лишь за пазухою светится кинжал.
И на встречу с равнодушною судьбой
Чёрный пёс уже послушно побежал.
Иx пути пересекутся за рекой –
Как бы нехотя расстанется клинок
С тёплой тушкою – и шут пойдёт домой,
Волоча большой алеющий мешок.
Тихо сглатывая голода слюну,
Он растопит половицами камин.
Чёрный пёс сегодня вылакал луну –
И засветится луною арлекин.
Завершая на рассвете пировать,
Он бутыль поставит на пол кверху дном,
Снимет грязные одежды – и опять
Обернётся вислоухим белым псом.
* * *
Воскрешение сюжетов – это дело не простое.
Это дело не для нервных, а для тех, кто по ночам
Поднимается на небо и на быстроходной туче
Отправляется в поездку на планету Тарарам.
Кто питается слогами и закусывает снегом,
Запивая из ладони соком лунного дождя.
Кто играет на гармошке (даже если нет гармошки).
Кто по радугам гуляет и уходит, уходя.
АЛЕКСАНДР ЛЕВИН
Поэт, переводчик. Родился в Минске, Белоруссия. В эмиграции с 1991 г. Живет в Балтиморе, США. Печатается в литературных изданиях.
***
Где ты, как ты живешь,
что на свете, скажи, происходит?
Так же солнце ль встает,
пробиваясь сквозь дебри листвы?
Так же птицы ль поют
золотые куплеты восходу,
уступая под вечер
басам проводов синевы?
Так же в доме ль твоем,
Будто праздник, спускается вечер,
И приходят друзья,
чтоб беседу вести не спеша?
И задеты крылом
чьим-то, вздрогнут пугливые свечи,
и от детского смеха
чья хочешь растает душа?
А когда не найдешь
утешения в дружеском слове,
а когда ты одна
из угла, где пластинки стоят,
все ль выходит, как прежде,
к тебе постаревший Бетховен
и садится к роялю
с одной из последних сонат?
Я здесь не был давно,
обживаю другие просторы,
и у моря другого
брожу по песчаной косе.
А легендам не верь:
надышавшись соленого моря,
никогда не вернулся
обратно домой Одиссей.
ХУДОЖНИК
Время сжалось в комок,
время – дар, время – шар золотой.
Все повадки его,
все черты изучаю с опаской.
Нужно много успеть,
потому что не сможет другой
так же видеть и так
передать эти линии, краски.
Неизвестно откуда
приходит таинственный зов.
Неизвестно куда
убегает картин перспектива.
Между бездной и бездной
лишь кисть я в руках мастеров,
лишь рука чтоб на холст
нанести вещих снов переливы.
Если что-то доступно –
терпенье и горы труда.
Если что-то дано мне –
стыдливая чуткость мимозы,
чтоб осталось от дней,
унесённых незнамо куда,
профиль женщины, горы,
окно, на окне пламень розы.
***
Не печалься, мой друг,
это кажется страшным вначале.
Что могли потерять,
мы почти все уже потеряли.
В облетевшем саду
в двух шагах
мы друг друга не слышим.
Не словами, не музыкой –
слух наполняется тишью.
Здесь развилка дорог,
никого не захватишь с собою.
Разряжается воздух,
пространство грозит пустотою.
Что казалось вершиной
вершин – миражом обернулось.
И, прощаясь, глядит
виновато обманщица-юность.
Не земля и не рай,
но какая-то странная местность.
Все, что знаешь – забудь,
и ступай в темноту, в неизвестность.
Обернуться не смей –
Замелькают случайные лица,
и уйдет пустота,
и тогда ничего не случится.
Это Вечность, мой друг,
только кажется страшной вначале.
Грозно бьется волна
о массивные камни причала.
Но от берега вдаль
уходя, замирает сраженье,
с океана дыханьем
родство ощущаешь блаженно.
***
Будем как птицы
над миром бездомным кружиться.
Гонит от жерла стихии
всё дальше испуг.
Утлый ковчег
еле виден в тумане, и мнится:
нет ничего,
лишь безумствуют воды вокруг.
Сорок ночей, сорок дней
эта бездна бурлила.
Горстка спасённых
глядит из осмоленной тьмы.
Всё, в чём дыхание жизни
трепещет, вместилось
в триста локтей,
что от носа вели до кормы.
Где города поднимались,
величием споря,
с горными кряжами,
где караванов пути
землю обмерили, там –
первозданное море.
Ветку оливы растущей
бы где-то найти.
ЮРИЙ ЛЕВИН
Поэт. По профессии – инженер. Род. в 1941 г. в Москве. Окончил Московский автомеханический институт. Ныне живет в Вестон, шт. Флорида, США. Печатается в литературных журналах.
* * *
Замела метель меж нами,
Замела.
Не мила любимой память,
Не мила.
Оплывает белым снегом
Белый свет.
От Амура до Онеги
Солнца нет.
Снег на ветки,
Снег на пальцы, на глаза.
В мокром ветре
Позабыть, не рассказать.
Словно нету
В мире солнца и тебя.
Словно лету
Больше нечего терять.
Словно в этой
Заколдованной стране
С синим следом
Нарисованных саней
Только белый
Неумелый снегопад
Сбитым лебедем
Кружится невпопад.
* * *
Инне
Пока дотлеет сигарета,
Весь мир, наполненный тобой,
Сгорит, но эта вспышка света
На век разрушит мой покой.
Дрожащим пальцем в мятой пачке
Не отыскать бесстрастных фраз.
Ночной стрелок по красной точке
Прицел наводит, щуря глаз.
Он бьет под сердце без ошибки –
Туда, где ночи напролёт
Горит, сверкает и поёт
Огонь в крови танцором зыбким...
Звон тетивы на луке гибком...
Глаза холодные, как лёд...
Смирись – презрительной улыбке
Не изменить стрелы полёт.
* * *
Тополиный снег...
То полынь, то смех.
То ли жизнь пуста,
То ли мёд в уста.
Тополиный снег...
Не политый – нег.
А намокнет – вмиг
И замолк, и сник.
А пока дождя,
Может к счастью, нет.
И кому нужда,
Чтобы мокло лето,
Чтоб летел, как в снег,
В тополиный пух
Всё тебе во след
Мой смятённый дух.
Майами
РИНА ЛЕВИНЗОН
Поэт, прозаик, переводчик, педагог. Род. в Москве. Выехала из России в 1976 г. Живет в Иерусалиме, Израиль. Автор двадцати поэтических сборников. Книги выходили на русск., ивр., нем., араб. и других языках. Последний сборник – "Седьмая свеча", 2000.
***
Всё, что спрятал Создатель от глаз
ощущаю, хотя и не вижу.
Вон небесная свечка зажглась!..
И чем дальше, тем кажется ближе –
зазеркальная ткань бытия
и двойное его отраженье,
тайных лун круговое скольженье,
и невидимых солнц колея.
***
Пройдет печаль, и грусть перегорит,
Растают дни в тени тысячелетий.
Но жизнь мою никто не повторит,
Никто и никогда на целом свете.
И надо жить до самого конца
Всей силой духа и свободой зренья,
Чтоб всё сошлось – единственность Творца
С единственностью Божьего творенья.
***
И всё-таки серебряная тишь,
Та самая, что неподвластна шуму.
И я почти угадываю думу,
Которую, Господь мой, Ты хранишь.
И всё-таки в границах бытия
Мне чудится столь явственная вечность...
А это просто август, свет, сердечность
И преданность, любимый мой.
***
И тянется вверх, и становится шире
счастливое золото раннего дня,
и всё в этот час проясняется в мире,
от боли и страха, спасая меня.
И вдруг поднимается в небо высоко
и всё заполняет – вблизи и вдали –
сиянье с востока, с востока, с востока,
над воздухом сонным, над сутью земли.
***
Все кажется, что если мне добыть
Волшебное, единственное слово,
То ты вернешься, ты умеешь быть
И начинать все заново, все снова.
Все кажется, что ты сейчас войдешь.
Что ты не мог меня одну оставить…
В тот день апрельский падал мертвый дождь,
Ты с ним ушел, и это не исправить.
***
Вот и ворон больше не кружится,
Только зяблик плачет по ночам.
Золотая наша небылица
Сладко, что она досталась нам.
Белый ветер гладит наши лица,
Вот и минул срок, и вышел час…
Золотая наша небылица,
Горько, что она ушла от нас.
***
Я жду тебя до самого рассвета,
До белых звезд, растаявших к утру,
И кажется, ты – рядом, близко где-то,
И, значит, я от боли не умру.
А за окном светлеют наши сосны,
Им тоже сиротливо без тебя…
Наш новый век, убийственный и слезный,
Как начался он, горечью слепя.
***
Дыханье свободное сковано трубкой,
Прибор за беспомощным телом следит.
Душа моя стала невесомой и хрупкой,
Того и гляди за твоей улетит.
И высохли реки, и звезды исчезли,
И щедрый наш воздух теперь оскудел,
Мы вместе с тобою склонились над бездной,
И души колдуют над немощью тел.
***
Я стала легкой, словно лист,
Вслед за тобой взлететь пытаясь,
Постой – прошу – остановись,
С тобой, любимый, не прощаюсь.
Я стала легкой, словно тень,
Которая в окне белеет,
Так воздух стелется вдоль стен…
И только сердце тяжелеет.
***
Такой, как раньше больше я не буду,
Такой беспечной девочкой твоей.
Но кажется мне, вновь из ниоткуда
Колдуешь ты над музыкой моей.
Мелодия проста – всего две ноты,
Одна из них – моя, одна – твоя.
И кажется в кругу твоей заботы
Теперь уже навек останусь я.
И я слезу последнюю глотаю,
Сжимает сердце, боль стучит в висок.
Но кажется, что я опять летаю –
Так дух твой добрый светел и высок.
***
От тебя далеко и от мамы,
И куда мне тоску эту деть?
А вокруг все туманы, туманы…
Как за ними судьбу разглядеть?
И осталось седьмое пространство
Между нами – тобою и мной.
Боже правый, пошли мне упрямства,
Чтоб хватило для доли земной.
***
Я слышу звуки – твой ли голос дальний,
Разбилась ваза – ветер из окна.
И шорохи – все глуше, все печальней,
Другие звуки – я теперь одна.
И то, что было ясно нам двоим,
Растаяло, исчезло, не вернется,
И не тебе теперь сияет солнце,
И полон дом отсутствием твоим.
***
Даже в Вечном Городе не вечны
Ни любовь, ни жизнь – не мне роптать,
Мне теперь потерянной овечкой
По остывшим улицам плутать.
Мне стучаться в замкнутые двери
И тоску на небе вышивать.
Снова не считать свои потери,
Снова, умирая, – выживать.
***
Разорванная горем жила,
Не плачу больше, не сужу
Но так, как я тебе служила,
Я и сейчас служу.
И с этой мукою незваной
Клянусь тебе; «Не упаду»
Я – твой солдатик оловянный...
Останусь на своем посту.
РАФАЭЛЬ ЛЕВЧИН
Поэт. Родился в Крыму, Украина. На Западе с 1991 г. Живет в Чикаго, США. Окончил Московский литературный институт. Печатался в журналах: "Вiтрила", "Мы пришли!", "Антология русского верлибра", "Радуга", "Дружба народов" и др.
ДЕТСКИЕ ИГРЫ, ИЛИ ХРОНИКА ПОСЛЕДНИХ
ДНЕЙ ЗАБУБЕЛЬСКОЙ ШКОЛЫ ЧЕРНЫХ МАГОВ
ФРАГМЕНТ
Заглавием обещанный сюжет
возьми же и разрушь своей рукой.
Ты свет – а я
не видел этот свет,
покой – но я
не заслужил покой.
Вода не помнит, что сулил огонь,
тебя касаясь тысячами губ.
Не уходи же – вот моя ладонь!
Ещё побудь со мной!
Ещё побудь...
(Вы знаете меня не первый день:
меня любили сорок восемь дев.
А если точно – девяносто шесть.
И в этом, несомненно, что-то есть.
Но это запотевшее число
похоже на уплывшее весло.
Подумать только, к сотням дев иных
не я, совсем не я, вторгаюсь в сны!
И сотни тысяч дев, в конце концов,
меня не знают даже и в лицо
и не подозревают обо мне!
Так вот зашли мы в этот...
Сад камней.
В моей руке была её рука.
Нам Сириус сиял издалека.
А может, и не Сириус...
Плевать!
Любить – всегда милей, чем убивать.
Но тут вошёл астральный мой двойник.
Куда мне до него?
Я сразу сник...)
Ещё побудь –
бессмысленный призыв.
На штампе штамп.
Мы гибнем, полюбив.
РЯЖЕНЫЕ
Фрагменты
***
На бумаге бывают жёлтые пятна –
это дерево проступает обратно.
В ярком свете оранжевые они.
Так лоза из солнца пьёт сновиденья,
и ей нет до жажды и жадности дела:
желаешь тонуть –
тони!
Солнце тоже ждёт, того и не зная.
Золотая, чёрная, золотая,
полосатая одежда судьбы.
Под одеждой – душа, она же и тело,
и ей нет до жажды и жадности дела.
Кто тебе мешает
любить?
***
P. S.
Мы говорим о пустяках и горестях,
о том, что прочно дело на крови.
Плывёт, плывёт, не изменяя скорости,
заносчивая лодочка любви.
Который век вот так уже болтаем мы,
и нет для нас ни смерти, ни жены,
Плывёт сквозь упованья и отчаянья
старательная лодочка луна.
***
P. P. S.
Ты проснешься скоро.
Кофе закипает.
Нас кофейной пеной время обступает.
Время всё точнее, пена всё пышнее,
всё горчит сильнее...
Я тебя люблю!
И стихи, и звёзды время уничтожит,
нас с тобой и память...да, и память тоже.
Но за то, что мы с тобой не разминулись,
будь благословенно,
время во хмелю!
Если мы не вместе – времени избыток.
Колесо его – для бега и для пыток.
Жажда всё острее, время всё быстрее,
всё горчит сильнее...
Я тебя
люблю!
Были мы когда-то существом единым.
Как же я теперь смогу тебя покинуть?
Как же я теперь...
ИРАИДА ЛЕГКАЯ
Поэт, переводчик, радиожурналист. Род. в 1932 г. в Тартаке, Латвия. В 1949 г. эмигрировала и США. Живет в Нью-Йорке. Публикации: «Новый журнал», «Возрождение», «Грани», «Встречи», «Мосты», «Побережье» и др. Работала на радиостанции «Голос Америки», где были записаны интервью с рядом русских поэтов, живших на Западе (Иван Елагин, Иосиф Бродский, Нина Берберова и др.). Кн.: «Попутный ветер», 1968, «Подземная река», 1999.
ФЕВРАЛЬ 1967 ГОДА
Снег идет и идет
Ветер ветки гнет
Целые сутки метет
Напролом-напролет
Я горюю
Ручьями лед потечет
И зима не вернется
Город из рук ускользнет
Птица в оперении белом
Лебедь нарисованный мелом
Ветка как ставня бьется
Ветер со мной врукопашную
Полицейский навстречу смеется
(а вчера был важным)
И снег уже лежит
Как на дне колодца
В памяти спокойной
Холодный-холодный
***
С ветром заодно
Веселая
рыжая
Рву полотно
Снежное лыжами
Ветер вослед
Снег навстречу
Тридцать лет
Белят и лечат
Белят и лечат
Тридцать лет
Снег навстречу
Ветер вослед
Снежное лыжами
Рву полотно
Веселая
рыжая
С ветром заодно
В ПОЕЗДЕ
Как огненный мяч
Солнце катилось за поездом
Мимо серого дома
Что люди небрежно построили
По кустам по деревьям
Заросшим лианами
По полянам где пни
Разлеглись словно пьяные
Люди шторы спускали
В вагоне трясучем
Подальше от солнца
Носом в журналы скучные
Пошатывался господин
Шоколадного цвета
Собой довольный
И водкой согретый
А господин белый
Устав с дороги
На спинку сиденья
Занес свои ноги
Солидных размеров
Мое солнце пропало
В лесное болото
Или в овраг упало
ЛЕВ ЛЕНЧИК
Поэт, филолог. Автор работ о символизме и лирической драматургии А. Блока. Родился в Одессе в 1937 г. Окончил Саратовский университет. Эмигрировал на Запад в 1977. Жил в Чикаго, ныне живет в штате Флорида, США. Печатается в период. изданиях Америки и России. В 1987 напечатана повесть "Трамвай мой – поле" в журнале "Синтаксис" (отдельной книгой: Париж, 1989 в переводе на французский язык и в 1993 в России вместе с повестью "Дочь Отечества"). Один из авторов Антологии русской поэзии «Строфы века». В 1996 г. опубликован сборник стихов «Вдоль по азбуке» (Чикаго), в 1998 повесть "Свадьба" (изд. "Слово-Word", Н-Й); книга стихотворений "По краю игры".
* * *
Было солнечно, стекла потели,
бил озноб, несмотря на тепло,
мы сидели на мятой постели,
хоронясь с головами в пальто.
И дыханьем касаясь друг друга,
воспаряли, дрожа, к небесам,
оставляя вчерашнюю ругань
прогоревшим вчерашним устам.
И камина веселые блики,
отражаясь на голой стене,
словно тени распутниц великих,
нашу дрожь разделяли вполне.
Не пойму, наяву ли случилось,
иль на белом коне принесло:
было солнечно, печка топилась,
бил озноб, несмотря на тепло.
ПАМЯТИ ДРУГА
Наталье Дорошко-Берман
Ты думала, что можно не нарушить
завета Божьего и заглянуть за грань,
и подсмотреть, чем заняты там души,
телесную покинувшие ткань.
Ты думала, что мысли нет предела
и нет границы вольности ума,
забыв, что все века за это дело
смиряли нас в тюремных теремах.
Нехорошо. Кораблик наш из детства
давно уплыл, и пусть огонь в крови,
мир, знаем мы, не может без злодейства,
как, впрочем, и не может без любви.
Ты чаяла небесной переклички
и жизни там, в холодном сне светил.
На все замки, наверно, есть отмычки,
но есть один – вне всяких дум и сил.
Горит закат, красив, как все закаты,
сознаньем нашим, трепетом, игрой.
Но таинство ожога и захвата
в твоей раскрытой книге под рукой.
***
Когда житейские невзгоды
не давят нас, когда погода
сюрпризами нам не грозит,
когда тоска не то, чтоб спит,
но тихо дремлет,
развалившись
в удобном кресле у окна,
тогда является она,
чертовка-память. Вместе с ней
приходят тени давних дней,
эскизы лиц, мелодий, споров,
горячий нрав, холодный норов
и вечный маятник, когда
не то, чтоб нет,
не то, чтоб да,
а просто плоская равнина
и серый ужас середины,
и сетка мелкого дождя,
почти как
клетка.
* * *
Между нами опустилась ночь,
мы в нее вошли, не зная броду,
пел сверчок, убрался дятел прочь,</