АЛЕКСАНДР ГАБРИЭЛЬ
Поэт.Выехал на Запад в 1997 г. Живет в Бостоне, США. По профессии – инженер, кандидат технических наук. Печатается в литературных изданиях в США, России, Англии, Латвии, Германии.
ЧЕТЫРЕ ГОДА АРТЮРА РЕМБО
Я знаю рвущееся небо, и глубины,
И смерчи, и бурун, я знаю ночи тьму,
И зори трепетнее стаи голубиной,
И то, что не дано увидеть никому.
Артюр Рембо. «Пьяный корабль»
Как это можно – рваться на куски,
к пятнадцати годам достигнуть пика,
всё выразив, от шепота до крика,
полулетящим росчерком строки?!
Как можно так – в пятнадцать чуять тлен,
сгорать от нетерпимости к подонкам
и быть – во всём! – рассерженным ребенком,
как звал его придирчивый Верлен?!
Как это можно – в девятнадцать лет
стихи и баррикады революций
к чертям забросить. Заново проснуться,
раскрыть глаза
и не увидеть света?!
СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА
Я пью надежды терпкое вино
без горечи, сомнения и гнева,
и снова жду, когда в мое окно
заглянет око Снежной Королевы.
Я ей скажу: «Входи скорее в дом!»,
открою дверь и встану у порога.
И та, что окна стягивала льдом,
войдет ко мне задумчиво и строго;
вздохнет, переведет неспешно дух.
В вечерней полутьме остынут звезды...
Мы встретимся. И здесь одно из двух:
она растает
или я замерзну.
ЗАЧЕМ
Зачем же так?
Зачем же так?
Зачем?
Железо по стеклу…
Мороз по коже…
Во времена,
где не было проблем,
мы были так понятны
и похожи.
Мы охаем,
волнуемся,
ворчим…
Придуманы сценарии
для бедствий…
И лабиринты
мыслимых причин
уперлись в тупики
ничтожных следствий.
Простудишься…
Давай поправлю шарф…
Нам только нездоровья
не хватало.
Холодный пепел –
там, где был пожар.
Изъеден
белый мрамор
пьедестала.
А мы давно
зачитаны до дыр,
заиграны,
как ноты
в тусклой гамме;
и просто перестал
вращаться мир
вокруг всего,
что прежде
было нами.
НЕ ПРИВЕДИ
Не приведи, пожалуйста, Господь,
беспомощным остаться и забытым,
не управляться с захудалым бытом:
и гвоздь не вбить, и дров не наколоть.
Не приведи, Господь, не приведи
смотреть на мертвый контур телефона
и видеть, как в немытых окнах сонно
линяет абрис Млечного Пути.
Не приведи, Господь, меня туда,
где стены – собеседники. А кроме –
вся жизнь в полупустом фотоальбоме,
который не пополнить никогда.
ПЫТКА ПРОШЛЫМ
Этот сквер и скамья нас с тобой уже больше не помнят;
звуки наших шагов растворились над тихой рекой.
И уже не для нас теплый сумрак зашторенных комнат,
и надежда ушла на заслуженный вечный покой.
Мысль, что всё позади, неприятна, как лающий кашель;
да и время само лишь в одном направленье – назад...
База данных зеркал не хранит отражения наши,
и наш образ вдвоем из возможных архивов изъят.
Нет занятья глупей, чем в безмолвии клеить осколки
и беспомощно видеть сердца покидающий свет.
Лишь осталась любовь позабытой игрушкой на полке
в неприкаянном доме, к которому доступа нет...
БОРИС ГАБРИЭЛЬ
Поэт. Живет во Флориде, США. Автор трех поэтических книг: «Свободное падение», Санкт-Петербург, 1994. «Полутона», Naples, 1998, «Алхимия», «Побережье», Филадельфия, 1999.
ПРОЗРЕНИЕ
Когда бы счастия вершина
Явилась взору хоть на миг,
Чтоб ум измученный постиг
Гармонии первопричину.
Когда бы показался лик
Любви, ликующе-невинный,
Из-под всезнающей личины
И дрожью в жилы бы проник,
Не в силах отогнать виденье
Подобное, я б не посмел
Сопротивляться. Провиденье
Сей уготовило удел.
И не имело бы значенья
Ослеп я или же прозрел.
***
Сонет ярмом на шее музы,
Клеймом раба казался мне,
Покорной данью старине,
Необязательной обузой.
В своих строфах окаменев
Под взглядом Времени-Медузы,
Меня отпугивал сонет –
Но будто вдруг открылись шлюзы,
И вдохновения поток,
Избрав изысканную лиру
Скупых четырнадцати строк,
Сонетом вновь явился миру,
Как найденный нежданно клад –
Алмаз в четырнадцать карат.
СВЕТЛАНА ГАЗМАН
Поэт. Родилась в 1970 в Киеве, Украина. Эмигрировала на Запад в 1990 г. Жила в Израиле, где училась в педагогическом колледже. С 1994 г. живет в Филадельфии, США. Окончила школу программистов, работает по специальности. Печатается в литературных изданиях Зарубежья.
СТАРЫЙ ЯФФО
О, прими меня Яффо! Я жажду с тобой
Слушать нежный, как арфа, вечерний прибой.
Плыть по улочкам сонным и узким, как встарь,
Где булыжник под солнцем – красней, чем янтарь,
Где нависли гитары в ушах у камней,
Но не струнные чары, не нимб фонарей, –
Всё пленительно-странно в этом мире ремесел,
Меж полотен, что в рамах, и полотен времен.
Я бы в лодке рыбачьей ночами спала,
Я б с ветрами судачила, сети плела б,
И соленые брызги, как радостный вздор,
Мне б швырял то зеленый, то черный простор.
Но лишь мачты уколом пронзит меня грусть:
Ты ли Яффский веселый, иль Андреевский спуск?
Пусть нарядно-сверкающей церкви здесь нет,
Не ее ли сестра восковая мечеть?
Стань же домом мне остров, как порт – кораблю,
Жесткий памяти остов тобой оживлю.
Лишь в тебе столько светлых рассыпано "Я":
Яффо, ям, яцранут, янтарь, яхты, маяк.
АТЛАНТИК-СИТИ
От испуганного взора
Обнаженной темноты
Укрывался пестрый город
И манил в свои персты.
Принимал лихим приливом,
Как шампань, в бокал огней
Город дерзкий и счастливый
В безрассудности своей.
Рвался ввысь, глумясь, ликуя,
Пеня в бешеный коктейль
Звон ночного поцелуя
И монет горячих хмель.
Взгляд туманный и несвежий,
Только бодр азарта червь:
Опадали, как надежды,
Чья-то пика, бубна, червь.
Словно звука слаще нету,
Жаждал слух щелчков бичом:
Бойко капали монеты
Обжигающим дождем.
Мнимых вспышек страсти тухли,
Подогрев игры накал.
А в фойе кривили куклы
Лиц пластмассовый оскал.
КСЕНИЯ ГАМАРНИК
Поэт, прозаик, театральный критик, художник, журналист. Род. в 1969 г. в Киеве, Украина. Окончила Пензенское художественное училище и Киевский институт театрального искусства. Персональные художественные выставки в Санкт-Петербурге, Пензе, Киеве, а также участница многих коллективных выставок. Художественные иллюстрации и статьи печатались в периодике. С 1994 г. живет в Филадельфии, США. Работает графиком-дизайнером.
ГРАВЮРА
На старинной японской гравюре
Очертанья иероглифов странных,
Острых, как листья бамбука,
Гибких, как змеи на рисовом поле,
Черных, как ночь над селеньем.
Девушки Утамаро
С глазами, как листья ивы,
В шелковых кимоно,
Склонились к ручью золотому,
Опускают в потоки чаши с вином.
Лист гравюры цвета кости слоновой
Вложи дракону в когтистую лапу.
Он расправит свои стеклянные крылья,
Задышит огнем
И улетит к Фудзияме.
ЧУДЕСНЫЙ КАЛЕНДАРЬ
Босая, с посиневшими губами,
С глазами, где плещется вино, любовь и хмель,
Дева пришла – Весна, оборванка худая,
Со связкой хлестких голых ветвей.
Купчиха дородная, лето,
В сарафане золототканом,
Кринку несла в белоснежных молочных слезах,
Серп и пшеничный сноп с васильками.
Осень, старуха сухая,
В резиновых черных калошах,
В сбитом набок берете с налипшей травинкой,
Проковыляла неспешно, кутаясь в плащ дорожный.
Черный ворон раскрыл черный зонт
Над Зимой, закутанной в саван,
Она, слепа и бесцветна,
Шла по белому небу и на трубе играла.
***
Мы были втроем –
Я, ты и любовь.
Мы сидели за круглым столом
Под светом зеленой лампы.
Мы хотели броситься в ночь,
Но любовь встала из-за стола,
Кутаясь в теплую шаль,
И тихо ушла.
Мы хотели любить друг друга,
Но любовь оставила нас,
Как преданный пес оставляет
Предавшего друга,
Мы молча сидели за круглым столом
Под светом зеленой лампы.
***
В глиняных горшках –
Молока белые глаза.
В темном углу
Стонут образа.
Дева рыдает,
Раздета и боса,
По полу расплескалась
Рыжая коса.
После тяжкого зноя
Раскололась в небе гроза.
Что перед морем слез
Одна слеза?
***
Зачем я тебя встречаю?
Лучше расстаться.
Уплыть по лиловому морю
В серебряной лодке,
Волоча за собою сеть,
В которой бьется ржавая рыбка.
Ей не выполнить никогда моих бесполезных
Безумных желаний.
***
Вот и декабрь. Наступили
Белые зимние дни.
Я никогда не услышу
Тихие речи твои.
Корабль твой уплыл за море
По белым зимним волнам.
Ветер играл флажками,
Щеки надул парусам.
Я осталась у моря.
Исчезли в тумане огни.
Вот и декабрь. Наступили
Белые зимние дни.
ЯН ГАМАРНИК
Прозаик, поэт. По профессии программист-кибернетик. Род. в 1967 г. в Киеве, Украина. Окончил Киевский ун-т, факультет кибернетики. Работал в АН Украины. С 1994 г. живет в Филадельфии, США. Работает программистом. Печатается в литературных изданиях.
***
Если все будут счастливы – будет несчастье.
Как убог будет мир, некрасив и бесплотен.
Есть у Бога, наверное, квота на счастье:
Восемьсот – в понедельник, во вторник – пять сотен.
Эта квота мала, а желающих много,
Хоть тасуй и дели их на равные части...
По дороге на юг, в половине шестого,
Я сегодня! Сегодня! Сегодня! Был счастлив!
***
В поле, в поле кукурузном я усну,
Там, где листья ловят солнце на блесну,
Где волшебник синим воздухом плеснул,
В этом поле кукурузном я усну.
В этом поле неземном, в конце весны,
Будут сниться только радостные сны,
Будут сниться, будут слушать тишину,
В этом поле, где когда-нибудь усну.
***
В танце падаем, падаем, падаем...
В танце странные, странные, па даём...
Всё по кругу, по кругу смещается.
Всё вращается... Всё вращается...
В танце медленном, медленном, медленном.
Много лет ему... Так много лет ему...
Он всего лишь, всего лишь прелюдия
К "Я люблю тебя! Я люблю тебя!"
***
Десять тысяч озёр
Я увидел во сне,
Их чудак-фантазёр
Разливал по Земле
Разливал по весне
Десять тысяч зеркал.
Ах, как долго во сне
Я кого-то искал!
ГАЛИНА ГАМПЕР
***
Жизнь по Божьим
движется указам,
Всё бы ладно,
только коротка.
Всплыли рыбы,
любопытным глазом
Оглядели всё,
что не река.
Всполохи далекие,
зарницы.
Предвкушенье ливня,
торжества…
В миг единый всё
успело слиться –
Радуга и солнце,
и листва.
Молнии – серебряные
спинки –
Так и скачут,
описав дугу.
Рыбьи пляски,
рыбьи поединки…
Обмерев, стою на берегу.
Булату Окуджаве
На исходе, на излёте
В дух
переходящей плоти
Странным образом парят
Свитер, тонкий нос с горбинкой,
Голос с дивною запинкой,
За очками грустный взгляд.
Да гитара на колене
Будто в первозданной лени,
А над нею две руки
Быстрых, медленных, стопалых,
Цепких, пристальных, усталых,
Лоб да впалые виски.
Вздох протяжный Окуджавин,
Его вздоху век наш равен,
Долог он, как этот вздох,
Или краток…
в том ли дело?
Но идет на убыль тело,
И не жаль последних крох.
***
Я своё отпылала
в аду,
И из обжига вышла
невинной,
Вот, траву приминая,
иду
Вдоль кипящих
бугров муравьиных,
Колкой хвоей,
бугристой тропой,
Вересковую пустошь
миную,
Здесь болотце,
там ельник слепой…
Вижу тучу вдали
проливную.
В чём резон этой жизни,
в чём толк,
Намекни мне,
ромашка-гадалка,
Жадно глажу
багульника шелк,
А вдохну –
так и выдохнуть жалко.
***
Мне не спалось,
я вышла на крыльцо,
Туман
чуть оторвался от воды –
Клубился, полз,
образовав кольцо,
И сам свои
зализывал следы.
А я всё
убаюкивала боль,
Сама себе
и лекарь, и сестра –
Что ж, мучай, – говорила я, –
изволь,
Выздоровленью
не пришла пора.
Его лицо,
преображаясь в лик,
Текучим становилось, как вода.
Был миг один,
всего какой-то миг,
Страданием
продленный навсегда.
БОРИС ГАНКИН
Поэт, переводчик. Род в Гомеле в 1936, Белоруссия. Автор семи поэтических книг. С 1996 г. на Западе. Живет в Анн Арбор, шт. Мичиган, США. Кн.: «Негасимый свет», 2000, «Сказочная роль», 2002.
В НЬЮ-ЙОРКЕ
На Бродвее и Таймс-сквере
мне не горько и не скверно,
я в толпе не потерялся –
наблюдателем хожу
и в коктейле лиц – всех красок! –
белых,
черных,
желтых,
красных –
не библейскую опасность –
щедрость Бога нахожу.
Словно в древнем Вавилоне
нас, смеясь, собрал Создатель:
возносите,
возноситесь,
суетитесь в пропастях!
Раз вам нравится все это –
я пущу в толпу поэта:
пусть плывет себе неспешно
в человеческих страстях.
***
Вот снова осень за окном,
а я еще наполнен летом,
как виноград наполнен светом,
как белое вино – теплом.
Вокруг шершавый листопад,
и наплывают тучи грозно.
А мне все чудится, что звезды
со звоном на меня летят...
***
Гречиха зацвела.
Как будто на холме
расстелена веселая косынка,
а наверху плеснуло лето синькой –
по ней-то солнце катится ко мне!
Я замер.
Я поверил: миг еще –
и солнца шар я придержу рукою,
повешу, словно лампу, над рекою –
пусть повисит над ней, розовощек!
Но где там?!
Шар уже холма коснулся,
чуть полежал
и полусферой стал,
последний луч издалека послал –
и все!
Весь мир вдруг в сумрак окунулся.
Но сразу, словно искры, над холмом
взлетели звезды.
Стало очень тихо.
Едва светилась в темноте гречиха.
И было что-то неземное в том.
Мне стало неожиданно легко.
Ушла усталость.
Здравствуй, звездный вечер!
Раскинься над полями,
лесом,
гречкой,
отбрось мои заботы далеко,
позволь забыть на миг мои дела...
Как пахнет медом,
мятой,
сыродоем!
...И вдруг:
"Кто я такой?
Чего я стою
в том мире,
где гречиха зацвела?"
***
Хочешь – радуйся.
Хочешь – жалуйся.
Хочешь – смейся.
Хочешь – грусти.
Мы сегодня – двуликие Янусы
на своем иммигрантском пути.
В новой жизни пытливы,
дотошны мы,
ошарашены,
восхищены.
Но вторым-то лицом
в прошлое,
в нашу молодость обращены.
***
И вновь, и вновь кладу я на весы
любовь и долг,
желанья и свершенья,
и вижу, как ничтожны достиженья
в последние осенние часы.
Жаль, урожай мой мал...
Из-под листвы,
из-под воспоминаний и развалин
блеснет порою влажный свет проталин
и огонек мучительной любви.
МАРИНА ГАРБЕР
Поэт, эссеист, критик, переводчик, редактор. Род. в Киеве. На Западе с 1990 г. Жила в Денвере, Чикаго, США. Ныне живет в Люксембурге. Окончила Денверский университет, факультет иностранных языков и литературы. Печатается в зарубежных литературных изданиях. Преподает английский и итальянский языки. Кн. стихотворений: "Дом дождя", 1996, "Город" – совместно с Г. Лайтом, 1997, "Час одиночества", 2000.
Мело, мело по всей земле
Во все пределы...
Б. Пастернак
О, пастернаковский февраль!
Когда еще не до капели,
Когда ресницы не успели
Небесный оттолкнуть хрусталь,
Когда зима еще метет,
Как у него – во все пределы,
Когда рябина у ворот,
Как сердце, – красное на белом,
Когда не хочется идти,
Искать внестенного уюта,
Когда в душе чернеет смута
И, как в заснежье, – нет пути,
Когда лишаешься примет
И улыбаешься подложно
Всему... Но что-то осторожно
Нашептывает: «Ты – поэт».
Январь, 1996
***
Я завьюжена белой метелью, –
Станцевались, себя не щадя.
Я к тебе возвращаться не смею,
Я хочу возвращаться в тебя.
Мы с пургою войдем незаметно,
Только ветер, да холод, да высь,
И дорога темна и бесследна, –
Это я над дорогой, проснись!
Не бывать собеседницей к чаю,
Не гостить у тебя на часок.
Я метель в колыбели качаю,
Поджидая назначенный срок.
Как зима, я слыву эгоисткой,
Эпицентром своих же толчков.
Мне к тебе добираться не близко,
А в тебя – только пару шагов.
И когда ты проснешься от вьюги,
От моих ликований в саду,
Ты протянешь горячие руки, –
Я на зов их безмолвный приду!
И, склонясь над твоею постелью,
Город мой, я забуду себя...
Я к тебе возвращаться не смею,
Я хочу возвращаться в тебя.
Ноябрь, 1996
***
Я принадлежу своей обители,
Как ограда, окна и порог.
Стены дома, ангелы-хранители,
Вы меня укрыли от дорог.
Я вхожу в распахнутые комнаты,
Прививая им свои черты:
Разговоры и ночные шепоты,
Книги, фотографии, цветы.
Я бросаю взгляды осторожные
Из окна на путников в ночи.
Им даны лишь ямы придорожные,
Да к недостижимому ключи.
Я скитальцу говорю: «Раскаешься
В том, что нет отдушины тебе».
Он ответил: «Это ты скитаешься.
Я же всюду дома на земле».
январь, 1998
***
Не будет разочарований,
Не будет бестолковых ссор,
Я не наткнусь на глаз укор...
Мне хорошо от расстояний!
Как старый образок в руке,
Ты никогда не будешь ясен,
И плач молитв моих напрасен,
Его не слышно вдалеке.
Прикосновеньем не разбудит
Рукою к гладкому плечу.
Ты не узнаешь, как кричу
О том, что н и ч е г о не будет.
сентябрь, 1997
***
Зима себя переросла,
Сойдя в глубокие сугробы.
Нет ничего от колдовства
В ее рисунках. Просто пробы
Смычка и кисти. Мертвый лес
Холодной подведен рукою,
Где безусловный перевес
Снегов над слабою землею
Царит. И, кажется, корней
Древесных вовсе не бывало.
Лес – наводнение теней –
Ушел в снега, за перевалы,
В лед, в безрассудицу, в метель,
В такое забытье и стужу,
Где мир – лишь мертвому постель,
Где смерть,
как нефть и кровь, наружу
Бьет и захлестывает. Вон
Жизнь с обесцвеченных полотен!
Холст завершен и отключен
Лес от бушующих рапсодий.
И, словно оправдав себя,
Необязательной моралью,
Снег, ничего не пощадя,
Лег бело-тканной пасторалью.
В непродолжительности сна
Земля отдушину отыщет.
Так зарождается весна
В февральском временном затишье.
***
Я скоро назову тебя своим,
Как часто называю час заката.
О, как я неосознанно богата
Тогда бываю, уходя на дым
Клубящийся, кипящий, роковой,
На горизонте ждущий и манящий.
Ты, как закат, – живой и настоящий:
Вот-вот я прикоснусь к тебе рукой.
Да, я богата снами и мечтой,
Желанием идти тебе навстречу.
С рассвета жду, когда наступит вечер,
Рубиновой сверкая чистотой.
Так и брести, так и желать, так и
Ждать приближенья и не приближаться.
Нам никогда с тобой не расставаться!
Не взять – не отпустить твоей руки.
Ведь горизонт – мечта и беспредел,
Его черта – еще одна условность.
Тяжелый свет заката в невесомость,
Вновь не дождавшись, перейти успел.
Но будешь ты по-прежнему любим,
Рукам не досягаем за чертою,
Пока шепчу, кричу и эхом вторю:
«Я скоро назову тебя своим».
***
Сиренью белою стекают с плеч,
Шарфом шифоновым –
и дождь, и ветер.
Но итальянская – чужая речь!
Но солнце римское иначе светит!
В окно трезвонами колоколов
Собор Петра сквозь гул врывается
В мой дом – приют, квартиру, кров...
Нет, по-другому здесь всё называется.
Мосты уложены, молчит вода
Реки, качается звезда на привязи.
Дороги издавна ведут сюда,
Но хоть одна меня отсюда вывези!
Столица – сильная, а я слаба.
Я синеглазая, все – черноокие.
Видать, повсюду мне – одна судьба:
В грехе и в святости быть одинокою.
СТАРЫЙ ГОРОД
В старом городе старые лица и стены.
Отражаются в лужах ночные огни.
И не режут небесное зеркало вены
Проводов: здесь расслабленно плавятся дни.
Переулки, как узкие бедра из камня,
Приведут то к высокому в листьях крыльцу,
То к деревьям, которые крестят руками
Тихих бабочек, пьющих цветную пыльцу.
Под ногами камнями обложена жижа,
Где пульсирует, бьется, как сердце, вулкан.
Наверху, на окне, под горячею крышей
Сонно вянет закованный в стекла тюльпан.
Удивительна схожесть прожилок древесных
И морщин у сидящих в углу на скамье,
И рубашек, помятых, бескровных и пресных,
На веревке повисших вечерним колье.
И не вяжутся сочные охи да ахи
Со старушкой, уменьшенной жизнью на треть,
И напрасно кричат придорожные знаки
Об изгибе опасном, похожем на плеть.
А ночами здесь глубже, прочней засыпают:
Сон накатит, как летний резиновый мяч.
Уплывает из города жизнь, уплывает,
Как кораблик, как старый кораблик без мачт.
ВЕРА ГАСТМАН
Поэт, прозаик, критик, переводчик. Род. и живет а Санкт-Петербурге. Окончила филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Специалист по В. Набокову. Печатается в литературных изданиях. Пишет на русском и английском языках.
***
Когда, когда... Нанизывать "когда"
На нить своей тоски, как бисер синий,
Когда сентябрь, и плачут поезда,
И ты уже не различаешь линий:
Твоей судьбы исписанный листок
И он же – схема острова, который
Все пишет между строк наискосок.
Мы встретимся в извивах коридоров.
Кивнешь, пройдешь... Но это не сейчас,
Еще хоть жизнь продлись, очарованье.
Вот вечер наступил, как в первый раз,
И мост пересекает милый странник.
Еще я узнаю его черты,
Усталую улыбку, тихий голос,
Еще могу нагнать: когда же ты,
Когда, когда... Но небо сеет морось.
Под этим сводом не живет любовь,
И сединою застывает иней.
Но под каким, скажи, столкнемся вновь,
Когда сейчас и здесь проходишь мимо...
ЕВГЕНИЯ ГЕЙХМАН
Поэт, прозаик, филолог, журналист. Родилась в 1954 года в г. Киев, Украина. Училась в Ужгородском и Тартуском университетах и получила диплом филолога-русиста. Жила в Киеве. Долгие годы работала редактором в системе Академии наук УССР. В 1992 году эмигрировала в США. Живет в Филадельфии. С 1995 г. сотрудничает с русской редакцией Би-би-си. Публиковалась в периодических изданиях: журналах "Радуга", "Новости киноэкрана", альманахе "Побережье", еженедельниках "Советская культура", "Литературная газета", "Филадельфия", "Берег" и других. В 1996 году начала публиковать серию коротких рассказов из цикла "История истории". Работает программистом. В 2000 г. издала поэтический сборник «4» (совместно с тремя авторами).
***
В древних улицах Львова на каменных плитах,
как июльские ливни, столетья пролиты.
Я иду мимо них; промелькнет на мгновенье
в темных водах времен и мое отраженье.
В ломких улицах Львова трамваи, как змеи.
На подножку последнюю вспрыгнуть успею
и помчусь, громыхая, подлетая на стыках,
как объездчик мустангов из прерии дикой.
В узких улицах Львова трамвайное бегство.
Но куда убежать от лихого наследства?
От бесчинства поэзии, жажды художеств,
что смиренную душу лукаво тревожат?
Я разведу огонь и сяду у огня.
Он зазвучит, как гулкая фанфара.
Позолотятся щеки у меня
От щедрого печного жара.
А за окном прилег на землю снег,
Колючий, жесткий, смерзшийся корою.
Он злится, как усталый человек,
Что связан этой долгою зимою.
Он хочет таять и синеть в ручьях,
По небу прогуляться в виде тучки...
Он почернел, продрог, совсем зачах
И не по доброй воле стал колючим.
Мне тоже очень хочется тепла.
Снять шапку, волосы подставить ветру,
И в зеркале оконного стекла
Увидеть золотые блики лета...
Огонь, как дождик, отшумел и смолк,
Но печка раскаляется все жарче.
И в пепле золотистый уголек
Желтеет, как весенний одуванчик.
***
Хочу увидеть свет в своем окне,
В своем родном, не снятом на полгода.
Чтоб был свой дом, а в нем – своя забота:
Ну, хоть приладить полочку к стене.
Чтоб были в нем тепло и благодать,
И чтоб в окно заглядывали ветки,
И чтобы говорливые соседки
Могли на чай с вареньем забежать.
Хочу увидеть свет в своем окне,
Где мой цветок стоит в моем стакане,
Где ждут меня, где помнят обо мне,
Где без меня ни есть, ни спать не станут.
Хочу увидеть свет в своем окне.
ЗИМНИЙ ЭТЮД
Белое небо и белые окна
Переглянулись взглядом слепых,
И белизною синеет тонко
Белое тело снежной тропы.
В этой пустой белизне без края
Угасший смысл потерял основы,
И я теперь вполне понимаю,
Зачем в начале было Слово.
ВОСПОМИНАНИЯ О ЧУДСКОМ ОЗЕРЕ
С озера дует ветер.
Сушит рыбачьи сети,
гнет камыши и травы.
В горсть собирает ветер,
словно цветы в букете,
лодки у переправы.
РАЗМЫШЛЕНИЯ НА НОЧНОЙ ДОРОГЕ
Нам, островкам в ночи,
Дано еще светить,
На лезвии свечи
Переливаясь в нить,
Протягиваясь вверх
И прорастая в мрак,
Чтоб каждый человек
Мог видеть Божий знак.
И знать, что в век потерь,
Отъездов и разлук,
На каждое "теперь"
Придет ответный звук.
***
Судьба и случай – два антагониста.
Пунктир судьбы мерцает вдалеке,
А случай – прибегает налегке,
Внезапный и решительный, как выстрел.
Судьба плетет годами кружева,
Отмеривая, взвешивая, склеивая...
А случай отменяет все критерии
И рубит лес так, что летят дрова.
Фатальность произвольно поломав,
Он порождает новые возможности,
И тщетны все судьбы предосторожности,
Когда свершается творенья акт.
Случайность – это прихоть божества,
Уставшего от знания и чтения,
В порыве гнева или вдохновения
Сметающего карты со стола.
У ГАДАЛКИ
Пластмассовый привкус
дешевого кофе,
Который ничем не отбить,
И несколько строчек
в смешном гороскопе,
Навек отбивающих прыть:
"Вы будете очень знатны и богаты,
Завистников явится рать.
За это за всё причитается плата,
И счастия вам не видать!"
Не все угадал записной предсказатель,
Лукавая выдалась жизнь.
Хоть счастье порою случалось,
представьте,
Богатства – вовек не нажить.
Но это меня не печалит нисколько,
Ведь сказано было давно:
Пролезет верблюд через ушко иголки
И ... дальше уже всё равно.
***
День начался нелепо, кувырком
И за стеной чужой ребенок плакал,
По тротуару молча и бочком
Прошла чужая строгая собака.
И целый день валилось всё из рук!
Дела не ладились,
морщины – проступали.
Не отвечали номера подруг,
и нависала тишина густая...
А что за день?
Да просто выходной
У одинокой женщины одной.
МАРИНА ГЕНЧИКМАХЕР
Поэт. По профессии – инженер-механик. Род. в Киева в 1962 г. Окончила Киевский политехнический институт. На Запад в 1992 г. Живет в Лос-Анджелесе, США. Печатается в литературных изданиях.
***
Севилья, вечер, рокот кастаньет,
Пыль с каблуков, кружась, летит в бокалы.
Как яростно пути свои искала
Та девочка, которой больше нет!
И как великолепен, как жесток
Мир, где поныне царствует сиеста,
Где непристойны, но эффектны жесты,
И кастаньеты щелкают, как рок.
Нам весело. Нам, право, всё равно,
То, что Кармен на сцене старовата.
Названия Севилья и Гранада
Пьянят острей, чем легкое вино.
Великодушно нами прощены
И безыскусность, и огрехи танца.
Нам нравится беспечно восторгаться.
Мы непричастны, мы со стороны
Блаженствуем: ведь это не со мной!
Следим за переменой одеяний…
Не слыша аритмичного дыханья
Судьбы, чечетку бьющей за спиной.
***
Коты опять выходят во дворы,
Отчаянно орут и громко плачут.
В их воплях – пыл воинственных апачей.
И жалоба неспящей детворы.
Восторг и боль, безумие и страх,
Азарт, который не найдешь в июне.
Да, их любовь – не розовые слюни
Певиц, истаявших в прожекторах!
Луна висит, как круглая печать.
Кошачий март – законнейшее дело.
Беспутство страстью наполняет тело,
И главное, что можно не молчать!
***
Жаркий трепет и бессвязный лепет.
С неуклюжей нежностью подростка
Сердце свой непрочный домик лепит
Из надежд и солнечного воска.
Время учит. Опыт горький учит.
Как не слышит простота святая!
Строит домик из надежд зыбучих,
Да из слов, которые растают…
Галичу
Александр Аркадьевич, как там Париж?
Неужели всерьез, доверяя метели,
Не заметили Вы, что не капает с крыш
И гитарные струны порвать не успели?
Вы, за чьими плечами террор и война,
Вы, прошедший эпоху таких испытаний,
Не заметили, как замолчала страна,
Не успели язык приморозить к гортани.
Неужели так трудно усвоить простой,
Неизменный закон, беспощадный, как стража:
Нас свободою кормят, как рыбу водой,
Чтоб ее оживить перед новой продажей.
А тому, кто хлебнув опьяняющий яд,
Не желает молчать и по-прежнему дышит‚
Через годы прощания вслед говорят:
“Александр Аркадьевич! Как там, в Париже?”
***
Ты хочешь покоя, уставший философ, поэт,
Оставивший трон для раздумий пера и лопаты?
Но в шорох созвездий врываются строчки газет,
А в дом твой заходит сменивший тебя император.
И мир твой – не мир, а лоскутик огромной земли,
Кусочек планеты, где жгут, убивают и давят;
И мимо ограды кого-то недавно вели,
Возможно к бесславью, а может, к бессмертью и славе.
И кем бы он ни был, – простой человек или Бог, –
Разбитые ноги, оплывший заплёванный профиль, –
Он шел по одной из земных каменистых дорог,
А эти дороги обычно приводят к Голгофе.
***
Разбежались. Он другой породы.
Он не тот. И я ему не та.
За спиною – прожитые годы.
Впереди – глухая пустота.
Лишняя страница фотографий,
Память интонаций, жестов, слез.
Чем потрафил или не потрафил,
Что принес с собою, что унес.
А в конце сухая неизбежность:
Сумрачной свободы благодать.
И в тоску сгустившаяся нежность –
Потому что некому отдать.
СВЕТЛАНА ГЕРШИНА
Поэт. Род в 1946 г. в Кишиневе. На Западе с 1994 г. Ныне живет в Колумбии, шт. Мэриленд. Публикуется в зарубежных литературных журналах: «Встречи», «Побережье» и др. Книга стихов «Судьбы на челе моём экслибрис», 2001.
РОЧЕСТЕР – СЕВЕР ШТАТА NY
Еще не весна, лишь одно обещание.
Но так истомилась душа, что прощание
С зимой начала в феврале.
Вздохнул полной грудью, и что-то щемящее
Совсем по-щенячьи шершаво-горячее
Лизнуло сердце тебе.
И воздух пьянящий, серебряно-звонкий,
И щебет пичуг, и березы ствол тонкий –
Всё впору, всё мило душе...
Затертое за зиму, прочно забытое
Желанье смеяться, кокетничать. Прыткое
биенье сердечное, просто, без повода.
И чувственное предчувствие нового
Проклюнулись в тишине.
Над серым асфальтом и кучами серого
Испито-изрытого снега, над елями
Зелеными, в вечность бесстрастно глядящими,
Небо умыто, глазами таращится,
Синее-синее, громко зовущее,
Ввысь устремленное, счастье поющее...
Стаккато природы в пылу обновления,
И пульс в перебоях и чудны видения,
Волнительны, как во сне...
***
Как в немом черно-белом кино,
Напряженно и схематично,
Чуть подпрыгивая смешно,
Наша жизнь то легка, то трагична.
А экран все шипит, да потрескивает,
Да дождем из штрихов поблескивает.
И пора бы давным-давно
Эту старую странную пленку
Сдать в архив,
иль в сундук, на дно запихнув,
распахнуть окно,
Трель услышать с небес птицы звонкой,
И вернуться к цветному дню.
Только все-таки не пойму,
Одиноко так почему,
Словно выпавшему скворчонку!
***
Теплом сводило рот сугробам,
Дымились крыши,
И солнце трогало ладонью
Нам души свыше.
Природа округлила стан,
Лицом добрея.
Весна осматривала дом,
Мечтой густея.
***
Пусть говорят, что сны цветные –
Начальный знак шизофрении,
Верните мне их хоровод
В кружении событий, масок
И даже ужасов ночных!
Тем слаще утром просыпаться
В постели среди стен родных.
Когда, как недруг или друг
Магический очертят круг
Порой святой, порою грешный
Я буду пить из этих рук
Настой ореховый и вешний
Эфирною мечтой дышать,
И удивляться, и летать,
И, вздрогнув, просыпаться резко,
Края кровати ухватив,
Миф улетел под свод небесный,
Оставив мир – мне душно-тесный
в последний миг!
ОСЕНЬ – РАЗБОЙНИЦА
Осень – разбойница,
хулиганка.
Время нестойкое, неспокойное,
То ли расхристанность после пьянки,
То ли заупокойная.
Осенью ночи темны и длинны,
Сны порождают демонов духа.
Дни же на гуслях играют былины
В далях сквозных,
Где все те – с кем в разлуке –
Нас навещают, легки на помине,
хрупкой серебряной паутиной.
Осень – пир.
Осень – нож.
Осень пережить и передумать надо,
Разделяя,
что добро в твоей жизни,
что ложь,
собрав до крупинки в кулак отвагу.
МАКСИМ ГЛИКИН
Литератор, журналист, поэт. Член Союза Писателей Москвы. Род. в 1969 г. в Москве. Эмигрировал в США в 1999 году, через год вернулся в Москву. Возглавляет отдел политики в «Независимой газете». Автор двух книг поэзии «Я – митролль» (1995) и «35 времен года» (1999), а также трех книг публицистической прозы, переведенных на многие языки. Участник ЛИТО «Магистраль» и клуба «Авторник».
СДАЕТСЯ
Сдается угол в приличном сердце,
в хорошем районе грудной клетки,
с нужными органами в соседстве,
прямо на выходе с Красной ветки.
Милости просим. От центра близко
и в то же время не слишком людно.
Отличный шанс получить прописку
в душе небольшой, но очень уютной.
Сдается угол в здоровом сердце.
Без посредников. Не агентство.
Для иноверца и для туземца –
были бы, как говорится, средства.
Место пока вакантно. Дремотно
гуляет пыль по пустым коридорам,
еще не требующим ремонта,
радующимся любым визитерам,
притокам, знаете, свежей крови,
воздуху – как новостной сводке,
всему, что проникнет сквозь щели кровли,
в клапаны окон, по венам проводки.
В клетушку, давно заселенную болью,
входите – открыто! – чего же проще?
Покуда ходики склонны к бою,
покуда осталась, не сожрана молью
живая площадь...
НЕВОЗВРАЩЕНЦЫ
Он вернулся. Кончался «серпень»,
как называл это время Ян,
младший сержант, большой барабан.
…И теперь переводит по зебре
пацана, замирает у островка,
ждет просвета, паузы на дороге
между «ладами», «ауди» и «чероки».
Надо всё же успеть до звонка.
А у тех до сих пор никак
не выходит отклеиться, оторваться
от магнитного поля каптерки, плаца,
дежурки и турника.
От мест, где его трясло –
через тумбу – с нар дрожащего Вани,
целый год молившего их об Афгане,
ибо смерть – не худшее зло.
Не она ли тайная цель
Серго, что ушел к турецкой границе?
Секрет поимки его хранится
на улыбке, застрявшей в лице.
Много их, остающихся там,
штабных, каптерщиков, столотеров,
чумных, тихонь, трусливых, матерых.
Нету сил разойтись по домам!
А их пацаны и пацанки
хорошеют, набирают пятаки и колы.
И чужие дяди толкают с горы
б/ушные крепкие санки.
ДВЕРЬ ЛИЦА
Я думаю – а что творится
За дверью твоего лица?
Герман Гецевич
Что там – за дверью твоего лица?
Скажи, доверь!
Сырые непролазные леса?
Другая дверь?
Жизнь, о которой даже ни полсло
Не молвишь нам.
Другая благодать? Другое зло?
Ответь – что там?
Кто там так яростно скребется и урчит,
зачем так рвет
ворота на себя? Или ключи
не подберет?
Кто прячется – младенец? старичок?
княжна? раба?
Кто замурован там – за кладкой щек,
ноздрей и лба?
Нет, эту тьму ничто не просветит,
фонарь – не власть.
Но как узнать – за нами кто следит
из окон глаз?
Всё бродит – бесконечно одинок,
ничтожно мал…
Не сомневаюсь, если б только мог –
он бы сбежал.
По лестнице из простыней – как встарь
скользнул бы вниз…
Крепка решетка. Не прогнется сталь
твоих ресниц.
АЛЛА ГОЗУН
Врач, поэт. Род. в Минске, Белоруссия. Окончила Одесский Медицинский институт. Эмиг. на Запад в 1992 г. Живет в Вест-Хартфорде, шт. Коннектикут, США. Занимается в колледже, изучает музыку, историю искусства, литературу. В 1998 г. вышел сб. стихотворений «Сады нашей памяти» (изд. «Mir Collection», Н-Й).
* * *
Катится, катится
голубое платьице.
На боку зеленый бант,
тебя любит музыкант.
Музыкант молоденький,
звать его Володенькой.
Детская считалка
На Васильевском острове
Постелите мне простыни
И подушку пуховую
Положите под голову.
Одеяльце верблюжье
Подоткните потуже.
Поднесите и стопочку,
Телефон дайте кнопочный,
Чтоб к друзьям за границу
Я могла дозвониться.
Рассказать им как катится,
Словно старое платьице,
Моя жизнь бестолковая
Проржавевшей подковою,
Вместо банта – зелененький
Огуречик солененький;
Музыкант, как Володенька,
Спать не может, голодненький,
На Васильевском острове,
На матрасе без простыни.
Июль 1996 г.
***
Чья это тень в густой траве?
Птиц нет, но отчего так низко
Склонилась ветка вдруг ко мне?
Быть может, я стояла близко,
И было мне в тот миг дано
Познать иное измеренье,
И в мир иной открыть окно.
Но, может, это наважденье,
И это – птицы тень в траве,
И нет иного измеренья,
И только дождь шумит в листве.
Сентябрь 1995 г.
ГЕННАДИЙ ГОЛОВИН
Поэт, историк. Род. в 1956 г. в Алчевске, Луганская обл., Украина. Окончил Луганский педагогический институт. В 1999 г. выехал на Запад. Ныне живет в пригороде Филадельфии, Пенсильвания. Сб. стихов: «Болен я ХХ веком»,1997, «Гамаюн – птица вещая», 2000, «О любви разной», 2002 и др. Работает в Пенсильванском университете.
***
Это было не царство Божие
Милосердия и добра.
В озверенье срывали кожу
Исступленно у брата брат.
Это вздыбилась беспощадная
Ошалело-кабацкая гнусь,
Провозвестница бед, исчадие.
На забытую Богом Русь.
Это выл из кровавой завязи
Без вступления и начал
Разъедаемый злобой зависти
Вельзевул на клинке меча.
Это грешных срывались в пропасти
Души в рабстве слепой мечты,
Черепами об скалы лопаясь
До заветной спеша черты.
Это время пришло безбожное
В бесконечной цепи смертей,
Продолжают брести к подножию
Ада с надписью «Мавзолей».
12-18 сент. 2001, Винвуд
***
До простых мелочей. До деталей.
До ключей на овале – брелке.
Мы в бессмыслице правду искали,
Горло жизни сжимая в руке.
Ускользала шалунья сквозь пальцы,
Превращала себя в миражи,
Наряжала колёсики-пяльца
Куделями причёсанной лжи.
Чудаки в портупеях амбиций
Суть свободы пытались постичь,
Искажались от зависти лица,
Слыша зверя воинственный клич.
Нынче миром безверие правит,
Восседает на чести табу.
Изучаем по буквам алфавит:
Жить по-ры-бьи, по-раб-ски, ра-бу.
14-15 окт. 2001, Винвуд
ДУМА О ХЛЕБЕ
Крыльями мельницы башня
Замерла в глади озерной.
Зреют колосья на пашне –
Жизни пшеничные зерна.
Туча кустистая в небе
Соком дождя лиловеет.
С думой о будущем хлебе
Поле под каплями млеет.
1 Июня, 200З
***
...Когда сидишь в гостях у славы,
Чего желать? Чего хотеть?
Польстить толпе, сменяя плеть?
Какой хлебнуть ещё отравы?
Цедить бурду из яви мёда?
Любви прокисшее вино?
…Бочонок с надписью: «Свобода.
Не кантовать». – «А где же дно?»
17 января 2003
БОРИС ГОЛЬДБЕРГ
Поэт, журналист. Род. в Москве в 1932 г. Окончил Московский университет. Выехал на Запад в 1973 г. Живет в Вашингтоне, США. Более двадцати лет работал на радиостанции «Голос Америки». Кн. стихотворений «Шестое чувство», 2002 г.
ИСПАНСКИЕ МОТИВЫ
СОБОР ГАУДИ В БАРСЕЛОНЕ
Символ покоя и символ движенья,
Дерзкий соперник задумчивых гор,
Через столетие после рожденья
Всё продолжает рождаться собор.
На перекрёстке ветров и поветрий,
Он, как корабль, застигнутый в шторм,
Как отрицание всех геометрий
И утвержденье непризнанных форм.
Башенка к башне, колонна к колонне,
Арка над аркой, под выходом вход...
Неуправляемый каменный клонинг
Передаёт генетический код.
Камень, в котором жива человечность,
Парус, который не ищет причал.
В нём изначальная бесконечность
И бесконечность всех новых начал.
***
Месяц ранний из облака вышел,
Метеоры проносятся вскачь,
Слышно, как у Вселенной на крыше
Вдохновенно играет скрипач.
Звёзды яркие снова и снова
Пробиваются сквозь облака.
И шагаловская корова
Мчится в небе к созвездью Быка.
НАТАЛЬЯ ГОЛЬШТЕЙН
Поэт. Род. в Москве в 1967 г., Россия. Выпускница Историко-архивного института. В 1991 г. эмигрировала на Запад. Живет в г. Фейрфилд, шт. Коннектикут, США.
* * *
Взгляд слегка утонченный,
И обманчивый вид,
Подбородок точеный,
Лоб высок и открыт,
А в глазах, как в озерах,
Слишком много всего...
Осторожней в узорах
Будь лица моего.
4 марта 92
НОЧЬ
Знаешь, ночь опять права,
Согревает неумело,
Не используя слова,
Не кривляясь оголтело.
Удивляюсь, почему
Ты ее понять не в силах,
Впрочем, может ни к чему
Вспоминать о том, что было.
Знаешь, Ночь всегда права,
Потому что одинока.
А вокруг нее слова
С юга, с севера, с востока...
2-87
***
А боль глуха, и нечего сказать.
И некому, да и уже не надо.
А мысли, как взбесившееся стадо,
И невозможно вместе их собрать.
Как далека я от себя самой,
Которая на пару лет моложе,
И как сейчас всё крайне не похоже
На мир, который был когда-то мой.
Нет ходу ни назад и ни вперед,
Нет силы оттолкнуться и подняться.
Так плохо, что не хочется казаться
Веселой и мечтать, что все пройдет.
Я в западне, иначе – у черты,
Звучит смешно, но дело не в звучанье.
Отныне погружаюсь я в Молчанье.
И в Одиночество. Как это сделал ты...
НАТАЛЬЯ ГОНОХОВА
Поэт, эссеист. Живет в Царском Селе, Россия. Редактор альманаха «Петрополь», Санкт-Петербург. Сотрудник Фонда русской поэзии. Опу