АЛЕКСЕЙ ДАЕН
Прозаик, поэт, публицист, редактор, переводчик. Род. и вырос в Киеве, жил в Москве, с 1994-го года – в Нью-Йорке. Публ. в периодических изданиях, антологиях. Автор поэтических сборников – "Бестиарий" (1993) и "Город Вертикальный" (2003).
РЫБЬИМ ГЛАЗОМ
Пол-улицы сквозь призму объектива,
Как ящерица, оставлял свой хвост,
и я свернул в другой квартал и мимо
Прошёл, чтобы её остыла злость.
Вне поиска и без конкретной цели,
Погрязнув в память словно лабух в "ля",
С желаньем спрятаться в чужой постели,
Иду на отзвук прошлого меня...
Подошвы мокасин поют под ноты
Хрустящего бутыльного стекла.
А рядом чуть хмельные идиоты
Пересекают стриты Бруклина
ПРИКУРИВАЮ ОТ ПЛИТЫ...
Вчера мой мир рухнул…
С. Шабалин
Прикуриваю от плиты
(Нет керосина в зажигалке).
Себя мне вновь немного жалко.
Где веский термин – "Я и Ты"?
Где телефонные звонки
С вопросами: "А что на ужин?"
Себе я попросту не нужен,
Раз расстоянья далеки.
Прикуриваю от плиты
В чужом гостеприимном доме.
Я – бомж.
Все спят.
И я чуть в дрёме.
И мысль: "сожжены мосты..."
***
Мало строк, на границе полночь
У черты выходных и рабочих.
Где-то в Вирджинии дочь.
И с сыном в Москве сына отчим…
ВАЛЕРИЙ ДАШКЕВИЧ
Поэт, прозаик, художник. Род. в 1964 г. в г. Никельтау на Урале. Окончил Московский полиграфический институт. На Западе с 1993 г. Жил в Нью-Йорке. Ныне живет в Филадельфии. Сб. стихов: «Ангел сумерек», 1998, «Сизый ворох Сизифа», 2001. Печатается в литературных изданиях.
***
Не восклицать, не мучиться, не злиться,
Не разделять на агнцев и двоих...
Не замечать, как изменились лица
На старых фотографиях своих.
Не замирать, колени к подбородку
Поджав, когда уже четвертый час.
Носить довольно хищную бородку
И пару междометий про запас.
Любить свою печаль – за неименьем...
За неуменьем веселиться – лгать.
И, не придав значения знаменьям,
Мучениям замену предлагать.
Не избегать извилистых течений,
Не подпирать пером надбровных дуг.
О, сколько нам чудесных отречений
Готовит Посвященья спертый дух...
21.07.01
***
Вот и пошло, и поехало – вкось,
Вдоль, поперек... да не так, как желалось.
Я ли лечу головой под откос,
Взглядом фиксируя веток жеманность...
В том, что осенние ночи черны,
В том, что горел, да сгореть не решался –
Нету ничьей абсолютно вины...
Просто пришел Декаданс Ренессанса.
Как он во мне перепутал меня
Черною правдой и белою водкой...
Как за тобой моя нежность, нема,
Бродит по свету – незримою ВОХРой...
Ладно прикинут, и ноги – в тепле,
Взор не смущен обозримостью края.
Я ли взмолчу, отразившись в тебе...
– Господи, это же я умираю!
Мне ли пенять на свои небеса,
Мне ли по нраву Кощеево злато,
Если ни беса в себе, ни себя
Не уберег от небесного сглаза...
Я ли строку бесполезную длю,
Видя разверстые хляби и зыби.
Хочешь, я слово на всех разделю –
Я всемогущ, как Христос на безрыбье...
***
Поберегись одесную меня
нет никого – вотще истратишь силы...
Действительность надменна и нема –
тем паче к тем, кто плачет из могилы,
из мглы... кто весь измок, да не измог
души попыткой воскрешенья жеста
желанного... и чей промозглый мозг
решил себе, вкусив нью-йоркский смог:
действительность – вполне достойный морг,
где нашим дням вполне достанет места.
***
Умерла в руке синица,
Не приняв моих седин.
Дай мне, Боже, усомниться
В том, что я теперь один.
Всё твержу синицы имя,
Не могу забыть пока –
Пахли перья, словно иней
С материнского платка.
Сердце сохнет, как на гриле...
Кто мне даст теперь совет,
Кто в моей безумной гриве
Гнезда теплые совьет?
Стало слово мне постыло,
Как болячка на губе.
И в руке моей остылой
Воет ветер, как в трубе.
Ты не вой, не вейся, ветер...
Я решил себе в уме –
Если нет любви на свете,
Значит есть она во тьме.
2/8/2002, Phila
***
Не вскрикнешь на перроне, рукою не взмахнешь,
Предчувствия дурные отгоняя...
Мой скорый пробирает неоновая дрожь,
Но ты уже не плачешь, ты – иная.
Тебя уже не манит сбежать со мной вдвоем.
Куда? Хотя бы к черту на кулички...
Лишь бабочки в исподнем кружат под фонарем,
В ладошках пряча сморщенные личики.
И боль уже не жалит – она во мне живет.
Ну, что еще в такую тьму поселится...
И вот я отъезжаю, дрожа, как идиот,
Держа тебя в своем плацкартном сердце.
Побудь во мне подольше, транзитный пассажир,
Не зря ведь расписанье повязало...
Но поезд незаметно становится чужим
По мере приближения к вокзалу.
Зима 2002
***
…от безысходности кутаясь в чувство вины,
куришь, отважно сутулые сутки ругая.
Словно никто тебе страх не подмешивал в сны,
словно тебе не ясны ни одна, ни другая –
сущности этих скитаний – когда поутру
хочется просто пожить... А с полудня – досада...
Словно никто твою тень на девятом ветру
не продырявил листвою продрогшего сада.
Dec. 2000
***
Придет и бледною рукой
Коснется косяка дверного.
И мысли блудные – рекой,
Отринув лед, прихлынут снова
В поля раздумий и тоски,
Где Суть, лежащая полого,
Хранит озимые ростки
Крапивы и чертополоха.
Nov. 2001, Phila
РЕГИНА ДЕРИЕВА
Поэт, прозаик, эссеист. Автор двух десятков книг. Переведена на английский, французский, шведский, арабский и другие языки. Ряд стихотворений Регины Дериевой, в том числе “De Profundis”, был положен на музыку итальянским композитором Армандо Пьеруччи. С 1999 года живет и работает в Швеции.
ИСКУССТВО ФОТОГРАФИИ:
Она
из куколки, из кокона, из кружев,
из стружек, не вполне пробуждена,
вся обомлев, глядит себя снаружи.
Окоченев, глядит себя вперёд, –
туда, где цель расправить крылья может.
Но память – тот же марлевый сачок –
предмет для ловли трепета и дрожи.
Любителей еще в помине нет,
под конусом еще, пыльцу роняя,
не бьется с тьмой надежда на рассвет…
Но, где полет, там кто-то невменяем.
О чем угодно, только не о… Не
о непереносимом произволе.
Не страсти о, которая вдвойне
бессмысленна на желтом фоне боли.
To Whom It May Concern:
мне, состоящей из обрывков снов,
из стран, где не была, из подоплёки,
из воздуха, из соли, из основ,
в которые не вмешивались сроки,
из глины и железа, из волны
и гальки, попираемой ногами,
из веры и надежды у стены,
где ждут расстрела, обращаясь в камень
небесный, тишины и простоты,
что завещала женщина из женщин,
из пустоты, идущей от версты
в пространство, где теряют смысл вещи,
из шепота, из взгляда на предмет,
который человеком назван Богом,
на смерть, которой не было и нет,
на жизнь, которой не бывает много.
ПЛАЧ ПО АВГУСТУ 1968-го ГОДА
Ослепительность лета подчеркнута светом.
Золотая на миг разновидность вендетты,
как оса, например, настигает на пляже,
где безделье едят, что пирожного слаже.
И беспечный юнец, мнимой смертью напуган,
призывает к себе деву волн, и подруга
тянет жало и, вытянув, громко хохочет.
Скоро пляжа не станет, день сменится ночью,
и печальная дева попросит устало,
чтоб из сердца ей кто-нибудь вытащил жало.
НАПРАВЛЕНИЕ
Аркадию Котляру
Никому не подвластен, никем не подкуплен
океан, и блуждающий памятью люмпен
своё тело бросает в пучину, что гальку,
а потом отжимает тяжелую майку.
Ещё раз, ещё два, ещё три, в детстве словно,
когда строже присмотр статьи уголовной,
но назад нет возврата, назад нет дороги,
потому что там, сзади, неволя убогих,
не желающих плыть за такие пределы,
где дельфинья волна отзывается белым
звуком ярости, нотой такого протеста,
что, нырнув под неё, ты найдёшь своё место;
не под солнцем, под солью найдёшь своё время,
чтобы, выплыв, в глазах сохранить эту темень,
тишину эту, гнёт этот, эту свободу,
чтобы броситься в небо, как бросился в воду.
17 июля 2003
И. Ефимову
Летучий голландец давно не летуч, –
застыл на приколе.
Ты снова забросил от вечности ключ
в убежище соли.
Пусть море заплачет с тобой заодно,
размоет страницу
души, что влететь не успела в окно,
как зимняя птица.
Что пишет ей снег, тем и мыслит она,
что шепчет позёмка.
А пишет и шепчет: один ты, одна,
одни мы в потёмках.
Скорей бы замёрзнуть, растаять, пропасть,
пока не настала
военная зелень, знобящая власть
огня и металла.
СЕРГЕЙ ДМИТРОВСКИЙ
1961-2006
Поэт, музыкант. Родился во Львове, Украина. Окончил музыкальное училище. В 1999 году переехал с семьей жить в Израиль. В 2006 г. вышла его книга стихотворений «С.А.Д.» (по совпадению в те дни, когда он умирал).
***
…и не достигнут ласточки Босфора,
когда я выйду в прежние леса.
О Боже, как расходятся нескоро
дымы, что у подножия висят!
Какого птицы наглотались зелья,
что не доносят помыслы мои,
и падают на горы Средиземья,
глотнув его евангельской струи?
В глазах "зимовье, ловчие и свора,
и снега развороченного пласт".
Я снова здесь. И стужа нам воздаст.
И не достигнут ласточки Босфора.
***
Город, который забыть меня хочет и пробует,
светел языческой костью и белой утробою.
Там, где на корточках лазает полый трамвай,
дважды аукни – и сразу меня забывай.
Будет на встречу отпущено время великое,
будем знакомиться заново целую тьму.
Если ты лесом – я буду твоей земляникою,
если любимой – я тоже тебя обниму.
Тонкие кости твои, позвоночную готику,
рынок точёного и крестового крестца
я закажу повторенью, бесплотному плотнику,
всё положив на топор его злого лица.
Не пропусти надо мной ни одно равноденствие,
Страшно – не страшно, а станешь меня отпевать.
В белую пену блаженный Лычаков оденется
и заартачится темя моё целовать.
Ну, наклони ж эти брамы, катедру с часовнею,
в Азии жарких кофеен я был тебе ровнею,
взял тебя – выпустил – взял и повис на губе –
вот и без памяти я, вот и память тебе.
***
Плечистый храм, в который вводишь сына,
посередине севера слепит.
В миру оставим то, что объяснимо,
и обновив касанием зенит,
чернеем там, где покаянье сыро
и грех чужой удобен, как ночлег,
над непреклонной бездною Надира,
под лопотанье пьяниц и калек.
Симону
Я уже достиг в потерянном
состоянии вечернего,
и хочу увидеть дерево,
чтобы было просто деревом,
чтоб на ствол садилось кроною,
одинокое от холода, –
даже пальцами не тронуто,
даже взглядом не уколото.
------------------------
Публикация Игоря Михалевича-Каплана.
ВЛАДИМИР ДОБИН
1946-2005
Поэт, журналист. Жил в Москве. В 1992 г. эмигрировал в Израиль. Автор четырех поэтических книг, изданных в Москве и Тель-Авиве. Стихи вошли в "Антологию русского верлибра", М., 1991. Был членом ПЕН-клуба. И гл. редактором газеты «Новости недели» в Тель-Авиве. Публиковался в литературных изданиях России, США, Израиля. Переведен на иврит. Издан после смерти двухтомник «Стихи. Поэмы», 2006.
***
Устойчив стол – на четырех ногах.
Слепой бредет, как и привык, впотьмах.
Глухой в своей упрямой тишине
всегда с самим собой наедине.
Так прочно скроен этот мир земной...
Но что же там, за этой тишиной?
Кого увижу в той кромешной тьме?
Кто за столом откроет душу мне?
21 января 2003г.
***
...И звон колокольный, слетевший сюда,
на эти пески и на эти маслины –
короткий и длинный,
короткий и длинный –
что азбукой Морзе пророчит судьба?
Услышь меня. Господи, пусть не звонит,
из памяти вырви, что прожито было,
пускай мое сердце свое отболит
и чтобы не маялось,
чтобы не ныло.
Нет сил уже, звон этот слыша, терпеть.
Гляди: над землей меркнут сполохи света.
О чем же тоскует так звонкая медь,
что ей ни прощенья, ни отдыха нету?
13 марта 2003 г.
***
Стол, яблоки, блюдо груш,
мятая шитая золотом скатерть,
на стене в рамочке кенгуру,
рядом – волны режущий катер
Этот скучающий натюрморт,
вечное лико уюта,
перед глазами,
а в окна бьет,
ручьит и клокочет
дождь почему-то...
***
Возьми стихи...
Они тебе помогут,
возьми,
как беженец в дорогу
берет еду...
В бреду
они написаны,
но каждой буквы имя
ко мне явилось в час любви,
я их припрятал в сердце,
я в жару,
заучивая наизусть,
метался,
раскинув руки, выдирал из сердца,
чтобы тебе о прошлом написать...
Возьми стихи...
Не обращайся к богу,
они тебе, дай бог,
еще помогут...
***
Непрошеный гость – хуже татарина
Пословица
Кончается зима.
Последний снег
по крышам кубарем скатился,
поклоны жалуя весне,
дощатым ринулся настилом
к обочине, туда, где скат
разгородил грязищей землю,
и где сосновая доска,
и где асфальт с решеткой сцеплен.
Вдогонку мелкая капель
ворчит невнятно и поспешно,
и лист на ветках тополей
капитуляцией повешен.
И снег,
седой усталый черт
с локтями, серыми от гари,
веселый резвый старичок,
уже не нужен,
как татарин...
***
Зелень листьев,
круглых вишен
краснота и полнота.
тишина брюхата ужасом,
тишиною маета.
Стекла окон, как бинокль
капитана корабля,
а в стихах подковы цокали
и шумели тополя.
Руки, руки... Ругань ветра
пальцы ужасом
свела.
Ужас, ужас...
Как же мирно
улыбается земля.
Невозможно!..
***
Лишь чуть раскроешь
слову губы,
оно тотчас
пойдет на убыль,
оно – как день,
что будет прожит
и, вечерея,
станет строже.
И в этой строгости заката,
и в мудрости его часов
таится вечный беспорядок,
крутящий жизни колесо...
ЕЛЕНА ДРОЗДОВА
Поэт, художник. Род. в 1957 г. в Москве. Окончила Московский архитектурный институт. На Западе с 1989 г. Ныне живет в Дженкинтауне, шт. Пенсильвания, США. Художник по витражу, ее работы представлены во многих общественных и религиозных зданиях в США. Публикуется в литературных изданиях: «Встречи», «Побережье» и др.
***
Пора настала – лето знойное,
И ветер дует злой, но не
Приносит охлаждения,
Скорей озноба осложнение:
Я – в день базарный, воскресение,
Больших дорог пересечение,
Изъезженное донельзя,
Или початок, в поле сорванный,
Птенцами шумными расклёванный,
Рассыпанный под солнцем дня,
Или само то поле злачное,
Сноп за снопом серпами схваченное,
В обилье спелого жнивья,
Готовое под пашню поле, –
Так изнуряются любовью.
Придёт другое время года,
И переменится погода,
Жнецы с работою поспеют,
Уйдут, и поле опустеет.
Холодным ветром осень скажется,
Тяжёлым плугом пашня вспашется,
О том и думать мне не хочется,
Как изнурюсь от одиночества.
Май, 2000
ГОВОР ПОЛА
…...Или это слово
Языка чужого,
Языка немого,
Жадного, сухого?
…или это снова –
Угль из-за засова –
Раскалённый взгляд
Разливает яд?
Низменный, подземный,
Скрытый, неизменный
Ток ли это, зов
Потайных основ
Доли незавидной –
Поля половины?
Откровенье крови,
Вздувшей вены вроде
Русла в половодье?
Лавою, лавиной,
Горною долиной
Пола гон старинный,
Зрящему не видный
Под подолом длинным,
Донный, монотонный
Звон ли это гонга,
Звук ли это горна,
Стон ли это горла,
Всхлип ли это вслух
Воспалённых губ,
Иль колодца глубь?
Внутрь не заглянуть.
Май, 2000
СТИХИ БРОДСКОМУ
Певец, изгнанник, житель зон,
Твой стих литой
Меня, счастливую меж жён,
Творит вдовой.
Не согласиться мне, поэт,
С тобой ни в чём,
Но без тебя сей белый свет
И пуст, и тёмн.
Твоя поэзия, как яд
В моём сознанье,
Как доказательство небытия
Существованья,
Как утверждение, что бог –
Безликий Хронос,
Что маятник его часов
Вращает глобус,
Что мёртвое его “Тик-так” –
Суть бесконечность…
Я говорю тебе: Не так!
Живая вечность!
Теченье времени, любое
Вообще движенье
Осознаётся лишь покоя
По отношенью.
Покой есть форма бытия,
И сердцевина,
Осуществленье жития,
Его причина,
И не имеет жала смерть!
Теперь ты знаешь?
Я спрашиваю! Ответь!
Не отвечаешь...
Июль, 2000
НАТЮРМОРТ
На подоконнике сухой бамбук
Шевелит пальцами воздетых рук,
Перебирая безразличный ветер.
Когда включаю на ночь вентилятор,
То в темноте однообразное шуршанье
Мне кажется водой, журчащей в кране.
А днём я знаю, что шуршат его листы,
Сухие, словно крылья стрекозы
Непойманной, когда она летала
Над мутною рекой, к примеру, Нарой,
Где столько времени в слеженье насекомых,
Струй прихотливых и осок влекомых
Теченьем, быстрым под ветлой, а дальше медленным,
Недооцененного мной, было проведено.
Песчаная сыпучесть звука
В миниатюрной заросли бамбука.
За чередою долгих летних дней
Размокшие концы его стеблей
Подгнили в цилиндрическом сосуде,
Как будто потном от усилий стеклодува.
Туманная полоска на стекле,
И солнца луч на помутневшем дне.
Июль-февраль, 2001
***
Мне не хватает рифмы на зубах,
сытнее мяса, мне не хватает граней
в стакане воздуха, рассеченном словами,
и точности в словах,
при неизменной торности пути,
прорезанного резвою машиной,
взамен далекой местности обширной,
протоптанной стопою во плоти.
Я – воробей.
Меня серей на ветке
лишь муравей,
скучней меня лишь канарейка в клетке,
желтей которой луч сквозь свежесть туч
и лучше,
когда он пробивается сквозь сучья.
***
На шторе тени –
отображенье ветвей куста,
За шторой день и
его движенье, и суета.
За шторой – полость,
пространства плотность и полнота,
А штора – плоскость
холста и просто так, пустота.
За шторой поезд
ползет, как полоз в длину гудка,
На что мне поезд,
попытка то есть, бежать туда?
На шторе пропись
руки, вся повесть в квадрат листа,
Заштопать просит,
сачок набросить на день труда,
За шторой время
кидать каменья, легка рука,
За ней не все ли
три измеренья в длину гудка?
А я... да где мне?
Мое везенье не напрокат.
На шторе тени
без измененья, лишь так, слегка.
О. М.
Я наливаюсь влагою листа,
Лист разливает тень густую; тень густая,
Таясь от солнца, льдом под солнцем тает,
Таясь от солнца влагой под листами.
Я разрезаю лиственным узором
Бесформенное месиво, в котором
Раствор густого вязкого чернила
Становится под солнцем хлорофиллом.
Лик насекомый, липкими устами
Сосущий ось земную; ось земная
Под воском солнца ложку дегтя плавит
И славит ос с сосущими устами.
Сочится песня сладострастной стаи,
Царь насекомый хрупкими перстами
Перебирает кружево по краю. Внизу, под нами,
Хранится соль земная, соль немая.
ЕВГЕНИЙ ДУБНОВ
Поэт, прозаик. Родился в 1949 г в Талине. С 1960 г жил в Риге. Выехал на Запад в 1971 г. Учился в Московском, Бар-Иланском (Израиль) и Лондонском университетах; окончил факультеты психологии и английской литературы. С 1974 по 1993 преподавал английскую, американскую, русскую литературу и сравнительное литературоведение в Израиле и Англии. С 1991 по 1994 подготовил к изданию переводы русской поэзии на английский (совместно с Королевским лауреатом поэзии Хит-Стаббзом). Публиковал стихи и рассказы русскоязычных зарубежных изданиях: "Время и мы", "Встречи", "Галилея", "Грани", "22", "Континент", "Новый журнал", "Новое русское слово", антологии "Литературный Иерусалим" и множества др. Сб. стихов: "Рыжие монеты", 1978, "Небом и землею", 1984. Израиля. Проживает в Иерусалиме и Лондоне.
***
От перелаза к перелазу,
От поля к лугу, от корней
Зеленых к желтым стеблям, сказка
Моя о севе и стерне.
Вдоль полускошеного поля
И бледной, мертвенной травы
Проходит путь души в неволе,
Как путь полевки и совы...
Сейчас, когда леса умолкли
И одиноко на мосту
И птицы под дождем промокли,
Я чувствую синхронность ту:
В час, что над Темзой пролетела
Сквозь синий ласточка рассвет,
Разгоряченный лоб задела
Метель на площади в Москве.
***
Сквозь несобранный, неопрятный осенний ветер
Ты вдруг начинаешь бежать во всю прыть,
Словно пытаясь касанием ног захватить и присвоить –
Или вновь овладеть нерешённой загадкой,
сырою землёю.
Задыхаясь, спеша, торопясь обогнать время,
Чтобы успеть погладить кору на дереве речи,
У степенных, достойных, медлительных рек,
что как будто желают
Успокоить, напомнить,
что ты – путешественник, странник.
ЖАННА ДУДУКАЛОВА
Поэт, бард, преподаватель. Род. во Львове в 1961 г. Окончила Львовский полиграфический институт. Занималась музыкой – фортепьяно и гитара, играла во Львовском Молодежном Театре Сатиры, писала песни к спектаклям. Эмигрировала в 1989 г. Живет в Филадельфии. Окончила Ласаль университет. Написала около четырехсот песен.
ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В РОССИЮ
Вы в период наивысшей любви беспощадно расстреляны,
И оплаканы после... И в песнях воспеты не раз.
Возвращайтесь в Россию, священные белые лебеди:
Ледяные оковы озер не оттают без вас.
Здесь природа сурова... Но ранней весной одурачена.
Поднялась, встрепенулась, подставилась солнцу, смеясь.
Возвращайся, крестьянин, запуганный и раскулаченный:
Без тебя никогда ничего не родит эта грязь!
Пусть прольются дождем, а не смертью, свинцовые тучи.
Пусть отмоют от крови несчастную вашу страну.
Возвращайся, поэт, из-за проволоки колючей.
Возвращайся, солдат, похороненный в эту войну.
Возвращайтесь, ребята, что вместе со мной подрастали.
Вы не с теми сквитались, а ваши ... а наши враги!..
Поднимайтесь, убитые в Чехии, в Афганистане:
Наши дети оплатят кровавые ваши долги.
Возвращайтеся в церкви, поруганные да пустые –
Живописцы слепые, пророки... Великий народ...
Возвращайтесь в Россию, заступники и святые:
Ночь окончилась... Солнце без вас не взойдет!..
1989