Б

ПАВЕЛ БАБИЧ

Поэт. Род. в 1933 г. в Ленинграде. На Западе с 1980 г. Живет в Спрингфилд, шт. Вермонт, США. Печатается в русских зарубежных литературных изданиях. Сб. стихов «Низкое небо», 1996.

***

Глухие шторы на окне,

На простынях печать...

В приюте, в чуждой стороне

Я буду умирать.

Расплещет красное вино

Рассвет из чаши дня

На голубое полотно,

Чтоб проводить меня.

Присядет молча на кровать,

Войдя без стука в дверь,

Когда я стану умирать...

Да жив ли я теперь?

Вермонт, 1994

***

...Какого от меня

ты требуешь ответа, –

от корабля,

что выброшен на мель?

Даниил Соложев

Я грел свою душу снами,

ступив на порог разлуки.

Там греют суженой руки –

дыханием и губами.

Порою забыв невзгоды,

я верил, что дом станет лучше,

и душу на всякий случай

не прятал в тисках свободы.

Напрасно с дороги грёз

ждёт путника Мастер Печали,

где душу мою качали

грачи на ветвях берёз.

Я выполз из собственной кожи,

а на дворе стужа...

Когда за окном вьюжит,

греть душу – себе дороже.

Вермонт, 1990-1994

ЭКРАН И ПАМЯТЬ

(Два стихотворения)

1. ОБСТРЕЛ

(Ленинград, декабрь 1941 года)

Далёкий выстрел, свист, удар...

Но я пока живой.

На пятом этаже пожар,

А наш этаж шестой

2. ПОД ГРОЗНЫМ

(22 декабря 1994 года)

Обстрел. И рушится стена.

С экрана кровь и смерть.

И можно жить, смеяться, петь...

А там, в Чечне, война.

Бессмысленность всегда обидна,

Я был... Я русский, и за вас

И за себя – за нас –

Мне стыдно. Вермонт, 1994

ИЗ ЦИКЛА "НОСТАЛЬГИЯ"

И изгнания воздух горький,

Как отравленное вино

Анна Ахматова

***

Сестре Люсе

Не хорони меня до срока,

Поминки не справляй по мне

В краю родном, в краю далёком,

В забытой Богом стороне.

Я всё такой же, как и прежде.

Поверь и сердце успокой.

Не стал я лучше и прилежней,

А то бы написал домой.

Я жив, здоров, и только вот,

Когда дожди стучат по крыше,

Тоска проклятая грызёт...

***

Вот и всё. И прощай, моё поле.

Между нами отныне вода.

Расставаться с тобою – не горе,

Оставлять своё сердце – беда.

И, уже не надеясь на чудо,

Покидая тебя навсегда,

Я ещё не уеду отсюда –

Даже если приеду туда.

В.В.

Становятся дни короче,

А ночи длиннее,

И галстук, купленный в Риме,

Как будто петля на шее.

Всё туже петля и туже.

Я выдернут, как страница.

Бумажным корабликом в луже

Плаваю за границей.

***

Господи, крышу дай,

Стены, и дай мне дверь.

Я ли не верю в Рай...

Только ты дай теперь.

Дай мне в стене окно.

Господи, дай мне свет,

В щёлочку, всё равно,

Если оконца нет.

Обзаведусь котом,

Стану писать стихи...

Господи, дай мне Дом

С легкой твоей руки.

***

Пустынна и светла дорога.

Ещё горит моя звезда.

Но всё теряя понемногу,

Я не успею никуда –

Ни в поле – травам поклониться,

Ни в храм, где колокол гудит.

Какому богу помолиться –

Услышит и меня простит.

Какому богу помолиться,

Чтоб не приблизилась беда?

Но ни молиться, ни виниться

Я не учился никогда.

И день придет. Твой свет прольётся,

Вдруг на ресницах задрожит,

И болью в сердце отзовётся,

И сердце грустью напоит.

Мне суждено с тобой проститься,

Но не дано тебя забыть.

Какому богу помолиться,

И за судьбу благодарить?

Какому богу помолиться,

Чтоб отодвинулась беда...

Но ни молиться, ни виниться

Не научусь я никогда.

***

Предаст, и зароет, и руки умоет.

Сначала не вспомнит, потом позабудет.

Моими руками творит и неволит...

Уеду. Пусть лучше меня здесь не будет.

Уйду. Улечу. Уплыву подо льдом.

Оставлю её и её преступленья...

Но ляжет на плечи чугунным крестом

Тоска – утешение за отреченье.

***

За будкой таможенной пустошь межи.

Друзья мне простят. Я устал ото лжи.

Нет исповеди и не будет причастья.

Несчастие к счастию,

счастье – к несчастью.

Пишите... Прощайте... Оборвано слово

Последнее... Не хороните живого...

Но тело своё я несу в самолёт,

Как будто на вынос – ногами вперёд.

РОСЛАВЛЬ

Будто бы ветер навеки стёр

горькое, острое слово – Остёр

В. Синкевич

Там за рекой Остёр – костёр рябины,

И серые туманы по росе

Плывут в овсе по жёлтой полосе

На зареве от солнца по низине.

А с Юр-горы дворы бегут от снов,

И петухи их провожают криком,

Ворота скрипом... Шарканьем и хрипом

Ползёт рассвет с мычанием коров.

Пойду босой с косою по росе

Косить овёс на жёлтой полосе.

Но в сладких снах все зори коротки –

Я так и не добрался до реки...

РИТА БАЛЬМИНА

Поэт. По профессии – художник-дизайнер. Род. в Одессе. С 1990 г. жила в Тель-Авиве. Член Союза писателей Израиля, член Пен-клуба, Печатается в литературных журналах Израиля, Украины, США и др. Лауреат литературной премии им. Довида Кнута за 1995 г. Автор нескольких книг. С 1999 года живет в США.

***

Корявый пень, замшелый, заскорузлый,

И свет давно угаснувшей звезды,

И древней речки высохшее русло,

И допотопных ящеров следы,

Старинный герб на выцветшей купюре,

Лет двести пролежавшей в тайнике –

И в будущих веках и в их культуре –

Поэзия на русском языке.

***

Я просто иду домой

По улице неродной,

По городу неродному

К такому чужому дому,

К родному чужому мужу,

Который небрит, простужен

И ждет из другой страны

Письма от своей жены.

Я просто иду с работы,

Минуя большие лужи,

Уже прохудились боты,

И нужно готовить ужин

Больному чужому мужу,

Который устал от кашля,

Которому стало хуже,

Которому тоже страшно.

9 МАЯ

Поскольку жизнь не стоит ни гроша,

Вдоль Млечного пути мычат коровы,

Они идут – обречены, суровы,

Созвездья сокрушенные кроша.

Кто гонит их бессмысленно и грубо?

Чей хлыст свистит: скорей, скорей, скорей?

Никто в лицо не знает мясоруба,

Никто не видел звездных алтарей.

Но надо всем – кровавый знак Тельца,

И вой войны и вонь – на бойне смрадно,

И путается в нитях Ариадна,

И окруженным не прорвать кольца.

И миной в Лабиринте – Минотавр,

А пьяных победителей ватага

Стреляет вверх сквозь опаленный тавр

В провалы звезд над решетом рейхстага.

***

Художник, спившийся и умерший в психушке,

А некогда – любимец факультета,

Надежда и опора худсовета,

Герой любой студенческой пирушки,

Мой нежный юноша длинноволосый,

Поклонник Леннона и Брюса Ли,

Всегда в дыму дешевой папиросы,

В карманах медь и мятые рубли.

Но острый взгляд и зоркость на пределе

Восточных глаз, горящих изнутри,

И рваный шрам на загорелом теле

На память о проигранном пари.

Но творчески-затворнический быт,

Но бытие на грани забыванья

Тех, кто уже замучен и убит

В глухих и гулких трюмах подсознанья.

Была тиха украинская ночь,

Костер, луна и прочие восторги...

Могу ли я – и чем – тебе помочь?

Не опознать в больничном морге?

НАДЕЖДА БАНЧИК

Поэт, переводчик, журналист. Род. в 1959 г. во Львове, Украина. Окончила Львовский полиграфический институт и аспирантуру Всесоюзной Книжной палаты (Москва). С 1966 г. живет в Сан-Хосе, Калифорния. Печатается в зарубежных изданиях.

СТАТУС БЕЖЕНЦА

Статус беженца – вечный.

Возраст – тысячи лет.

Путь сквозь мир бесконечный.

Нам – нигде места нет.

Перелетные птицы,

Всё глядим с высоты

На чужие границы,

На чужие мосты,

А под нами – планета

Разноцветным ковром...

Пятна красные – где-то

То ль война, то ль погром,

То ль чужая победа,

То ль чужая беда...

Нас попутные ветры

Унесут от суда,

Что на Землю взирать-то –

В небе наше гнездо!

...Выстрел грянул внезапно.

Снизу, из-за кустов.

1987

ТЕМ, КТО ЕЩЕ ВЫЖИВЕТ

Не соблазняйтесь обманчивой легкостью мщенья,

Даже когда вас ведут в беспросветную тьму!

Каждый ответит пред Богом в момент всепрощенья,

Каждый найдет оправданье греху своему.

Тяготы жизни затянут коростой вам раны,

Братские ямы и память асфальтом зальют,

Желтым пунктиром – и горе, и радость на равных –

Тысячи окон сигнал мирной жизни пошлют,

Утро займётся, и солнце зальет новый город

Розовым светом мечты, неизбывной, как кровь...

Эй, под асфальтом! Кричите! Услышат вас горы

И разнесут по мирам безымянную боль...

2001-2005

ПОЛИНА БАРСКОВА

Поэт. Род. в 1976 г. в Санкт-Петербурге. Ныне живет в Калифорнии, США. Окончила Санкт-Петербургский университет. Аспирант Калифорнийского ун-та в Беркли. Кн.: «Рождество», СПб, 1990, «Раса брезгливых», М., 1993, «Memory», Копенгаген, 1996 (на русск. и датском яз.), «Эвридей и Орфика», СПб, 2000 и др.. Публ.: «Звезда», «Русская мысль», «Литературное обозрение» и др.

И.Б.

Музыка сокращается до одной ноты

И поэзия – до одобрительного "угу".

Все эти каверзы, вопли, смешки, немоты –

Пуританское платье последнего "не могу".

Вавилонская башня – веселый подарок Бога,

Непониманье ближнего – целостность и покой,

Ибо душа, фригидная недотрога –

Мстящая Лорелея над кровавой рекой

Чьих-то попыток принять, насладиться, выпить,

Выучить, обескожить, свести на "да",

Ибо душа есть бегство. Куда? В Египет.

В Индию Духа. Не все ли равно, куда?

***

И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных,

Сколько я принял смущенья, надсады и горя!

О. Э. М.

Гуще всех голосов, прихотливей былых потерь

Шепелявая окись в груди у меня, в груди.

Неужели ты... ты есть у меня теперь?

Дай привыкнуть мне – немножечко подожди.

Дай открыть глаза и снова закрыть и вновь

Убедиться в твоей причастности февралю.

Объясни мне, что... что значит моя любовь?

Неужели я осмелюсь сказать: "Люблю"?

Предскажи мне, где проломится гиблый мост,

На который я вступаю в бессчетный раз?

Укажи мне жизнь, в которой мой бедный мозг

Не захочет прятать от жизни обеих нас!

Разреши мне стать свободной от ветхих пут.

Просто жить, а не с кем-то. Смотреть на тебя, когда

Мне это нужно. Там петергофский пруд –

Там драконы и утки. Ты говоришь: "Вода".

Там насыпь под шкуркой дерна,

Китайских яблок рванье.

Я везла туда имена и хоронила – там.

Господи, разреши мне... разреши мне любить ее.

Затяни эту пропасть в благопристойный шрам.

***

Что-то распалось, исчезло, ушло, изменилось

Между тобою и мною, моя дорогая.

Детской игры легкомыслия мелкая милость

Нас предала и теперь, удивленно моргая,

Смотрит на нас, вспоминает – а были ль мы близки,

Были ль единою плотью, корою, листвою?

Вот, занесла нас Судьба в непохожие списки –

Значит, ее унижений я больше не стою;

Значит, ночами не ждет нас Михайловский замок;

Значит, собака твоя не ликует при встрече;

Значит, своими огромными псевдослезами

Я не хочу холодить твои быстрые плечи.

Я не хочу твоих губ в деловитой усмешке –

Или хочу, но они ускользают в забвенье.

Ты же, по-прежнему, как золотые орешки,

Щелкаешь наши слова и смакуешь мгновенья.

Ты же, по-прежнему, та же, и все в тебе то же –

Все, что бесценно, опять продаешь за бесценок.

Так же пускаешь прохожих на шаткое ложе

Ради придирчивых и равнодушных оценок.

Да и во мне, милый друг, изменилось немного.

Рыхлое, слабое сердце, смешная походка...

Так же меня монотонно изводит тревога,

А утешает по праздникам теплая водка.

Дело не в нас, но во времени, жаждущем жертвы.

Как престарелый любовник, оно суетливо

Нами владеет – поэтому мы не бессмертны,

Тусклые ракушки в тусклой полоске прилива.

НА ПОЛЯХ

Когда почитаешь о жизни великих,

Становится душно, как перед грозой.

Их клёкот, их гнев назидательно-дикий,

Их в самую суть уходящий раздор,

Как молнии метят в тебя шаровые,

Лишая надежды на племя защит,

И ты просыпаешься, будто впервые,

От дрёмы культуры, и платье трещит.

Ты видишь их рекоподобные вены,

Их чресла, скрывающие животы,

У них Афродита вскипает из пены,

Но в пену зато погружаешься ты,

Читатель влюбленный.

Ты – кубик бульонный

В их вареве истин на едком огне.

Ты быстро себя ощущаешь вороной,

Сидящей на пугале осенью, не

Трепещешь уже и не ждёшь урожая,

Но клювом долбишь золотые листы

И смотришь, как прыгает серая стая

Хранителей гордости и красоты,

Как тянут в азарте они друг у друга

На миг зазевавшегося червяка.

Над ними чудит инфернальная вьюга.

Сужается небо. Темнеет строка.

***

Ты стоишь в тельняшке на фоне обоев цвета

Не желающего ни за что наступать рассвета

И глядишь сквозь меня на тень мою в этом мире –

Позапрошлой весной –

в Подмосковье – в пустой квартире.

А сейчас темно, о ком-то рыдает Каллас,

Так темно, что сразу понятно, что это август,

Так смешно, что сразу понятно, что это «Тоска».

Я сижу одна, пытаюсь писать, мне тошно

Оттого, что ты стал призраком, звуком, знаком,

Ветром, вечером, небом, прохожим, животным, злаком.

Оттого, что больше ты мне не плоть, но память,

А её, увы, нельзя ни ласкать, ни ранить –

Лишь листать, с нехорошей улыбкой застыв на месте,

Где весьма туманно сказано об инцесте,

Где герой, придя домой, закрывает шторы,

И кусают губы набухшие вуайёры,

Где, когда, как грохот ливня, стихает дева,

То внизу горячо и пусто, но больно – слева.

ЧЁРНЫЙ ХОД

Кто о чём говорит.

Кто ни о чём говорит.

А я говорю о том,

Что горит, горит

сердце моё в

направленье тебя,

словно шнур бикфордов,

тлеет, словно июль торфяных болот

... сей сантимент не старится, но живёт...

В той комнатушке в Гарлеме было черным-черно

или (напишем маме) сине и бронзовато.

Там деликатно было закопчено окно,

а из матрасов нагло торчала вата.

Там было две кровати –

необъяснимый факт:

вряд ли такое место знает о целибате.

Комната, город, вечер – всё вызывало страх.

Страх и желанье. Ибо, в конечном счёте,

Страх и желанье – вот что такое мы.

Всё остальное тратится на дневное

прозябанье. Мы – части тела, выступающие из тьмы,

Давящие то на сладкое, то на больное.

Люди были печальны, а пружина бодра.

Даже спинка кровати постанывала и сипла,

И, когда я тебя растолкала в половине восьмого утра,

Ты сказал: "Примерно так бедняжки под слоем пепла

Просыпались в Помпеях, и только, взглянув в окно,

Понимали, что всё – попали, пропали, влипли".

Гарлем – рай крематориев. Там как бы слегка темно

Даже утром, и кажется, будто в пепле,

Дёгте, трауре, саже и прохожие, и дома

В духе Новой Голландии, в смысле кирпич и трубы...

Аборигены оборачиваются на тебя так, что и я сама

Оборачиваюсь на тебя – и облизываю каменеющие губы.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА

Засыпай – не засыпай.

Аж по самые по окна

Мокрым снегом засыпай.

Спи, постанывай, скули.

За околицей мороз.

Катастрофа. Минус три.

В Калифорнии мороз.

Сон неверный, сон плохой

Поселяется в тебе.

Ты гони его рукой.

Ты гони его ко мне!

С папой кофе пили мы.

У прилавка он стоял.

Он ромбабу покупал.

И по линии спины

Всё тогда я поняла.

Что разлука суждена.

Не от этого была

Мира папина спина.

С тех весьма далёких пор

Для чего-то помню я

Нестерпимо-острый вздор

Близкого небытия.

И, когда ты спишь вот так,

Весь в веснушках и тепле,

(Как Мадонна, ты в снегах,

Гриб малюсенький в земле)

Так ты слеп и мал, и наг,

Так твой голос тих и свеж,

Что ловлю я каждый знак

Посылаемых надежд –

Дева Снежная, молю,

Хоть на этот самый миг

Не зови, кого люблю,

В город призраков твоих.

У тебя там без него

Свет и отсвет голубой.

У тебя там без него

Все любимые с тобой.

У тебя там без него...

Засыпай – не засыпай.

ВИЛЬЯМ БАТКИН

Поэт, прозаик, переводчик. Род. в 1930 г. в Полтаве, Украина. По образованию инженер. С 1996 г. живет в Иерусалиме. Автор нескольких сб. стихов и переводов. Кн. сонетов «Неприкаянный мир» (1997).

БЕЗ ТЕБЯ Я ЖИВУ

Светлой памяти жены

Обнимаю тебя –

Худобу угасающих плеч.

Но остатки тепла

Я в ладонях не смог уберечь.

Как сквозь пальцы – песок,

Словно в пропасть земную – вода,

Ты – надежды исток –

Исчезала в тот час навсегда.

На лету, наяву,

Не в сумятице строк.

Без тебя я живу,

Извини, мне отмеренный срок.

Ушла, не простившись, в густую рассветную рань.

А в полдень тебя обернули в льняную белую ткань.

Тебе бы пришлись по вкусу светлые эти тона,

Если бы не подробность – ропотная, одна:

Словно раскаты грома разворотили тишь –

По тебе читают... поминальный кадиш.

Свят он, высок, торжественен, всемилостив, неумолим...

Вокруг, сколько глаз охватит, солнечный Иерусалим.

От оков парадоксов мне никуда не деться.

Молод, вечен, расцвечен, праздничен Иерусалим.

Увы, не его кварталы– улицы нашего детства,

Но воздух его целебный евреям необходим.

Однажды с тобой в обнимку мы шли неспешно по Яффо.

Народа– не протолкаться, солдаты на всех углах.

Вдруг над Старым Городом радуга вспыхнула ярко

И расплескалась жарко в карих твоих глазах,

Добрых, моих любимых, с косиночкой и счастливых.

Бережно снял губами несколько капель слез.

Но откуда-то сбоку – топот, выстрелы, взрывы...

Ты прижалась, как ночью, шепнула мне: "Обошлось?..".

Тогда обошлось... Сегодня свернул я на Бен-Иегуда:

Стены – в оспинках пороха, кровь собрали давно...

Жадно глотнул пива... Чуточку ждал чуда...

Ты не пришла на свидание... Такое у нас кино...

Глаза любимой, словно два огня.

Двух молний озаренное свеченье,

Где, как на перепутье, на скрещенье

Ты высветила дочиста меня.

Глаза любимой, словно два костра, –

Хохочущее, пляшущее пламя.

За наш роман нешуточная плата

Мне в душу проникает до нутра.

Глаза любимой – добрый, мягкий взор,

Тишайший всплеск и глубина озер.

Пока объятья нежат нас ночами.

Глаза моей любимой поутру, –

Как свечи, молча гаснут на ветру

И полнятся нетающей печалью.

В гости ко мне приходят горы крутой грядой.

Зелень травы, как шерсть, топорщится по откосам...

Как тебе нынче смотрится муж с густой бородой,

Нестриженый и седой?

Пора примыкать к ортодоксам...

Несокрушима их Вера, словно скал монолит,

Непостижима, когда надвигается старость.

Манит и тревожит высокий настрой их молитв,

Трепет и глубину упрямо постичь стараюсь.

Словно поток воздушный меня поднимает ввысь,

Связан я, как дитя, натянутой пуповиной.

Оказалось – не нужно мне благословений и виз:

Сам к себе, словно блудный сын, явился с повинной..

Когда сгорела ты, как в костре, поверил с трудом,

Шиву – семь первых дней – словно в тумане запомнил:

Шумно пришли хасиды, наш вдруг опустевший дом

Мудрым слогом Псалмов, словно бальзамом, заполнив.

Едва знакомые люди, они, как родник из глубин,

Доброе слово нашли в сердце и без приказа...

Утром восьмого дня мне сказал молодой раввин:

Отец, оглянись вокруг, – жизнь, как роса, прекрасна,

Деревья в вешнем цвету, солнце над горной грядой,

Полог травы, как шелк, полощется по откосам...

Так сказал мне тогда раввин с молодой бородой,

Нестриженой и густой.

И я шагнул к ортодоксам...

Когда-нибудь я опишу Париж,

Лишь соберу по крохам полной горстью...

Ну а пока – в нем только ты паришь

Неповторимой иудейской гостьей.

Твой вольный лик и дорог мне, и люб,

Не оттого ль, как в сказке, показалось:

Любуется тобой лукавый Лувр

В необозримых ренессансных залах...

На подиум – в подъезд Гранд Опера –

Взошла ты величаво, как царица, –

Пришла партерной публике пора

Перед Еврейской Женщиной склониться.

Я брел с тобой послушно, как вассал,

Толпу туристов оттирал плечами.

Тебя встречал ликующий Версаль –

Моя душа его не примечала.

Но лишь тогда мы обрели покой,

Когда в одно из горестных мгновений

На мраморный монмартрский злой погост

Мы возложили камушки для Гейне...

Прощай, Париж, твой нрав непостижим...

Сказала ты, ко мне прижавшись ближе:

Не зря жила – и мы с тобой в Париже!..

Но я хочу домой, в Иерусалим!..

У порога распахнутой старости

Без тебя я живу – один...

Небеса облекают, как талесом,

Глубину Иудейских седин.

Грохот взрывов, разрывы выстрелов

В Тель-Авиве и по Гило...

Не тревожься, жена, мы выстоим,

Только выстоять тяжело.

Исмаил, изловчившись и крадучись,

Рвет уклад наших мирных крыш...

Всё тесней на еврейских кладбищах,

Всё печальней звучит кадиш.

Нам довериться бы Создателю,

Всем поверить в Его любовь!..

Б-г, молоденькие солдатики

Заслоняют Землю собой.

Сбереги их!.. К вселенской ненависти

Мы привыкли за все века...

Поутру последние вести

Не сулят нам покой пока...

Грохот взрывов, звуки выстрелов

В Тель-Авиве и над Гило...

Не тревожься, жена, мы выстоим...

Без тебя я живу...

Тяжело...

Февраль-апрель 2002 г., Иерусалим

АЛЕКСАНДР БЕБЕШКО

По профессии – врач. Род. в Украине. Жил в Аргентине, затем переехал в Филадельфию, США. Интересуется историей философии и религией. Публикуется в литературных изданиях.

***

Жизнь – глоток.

Выпить её – пустяк.

Создай из себя поток,

Что лодку несет второпях.

***

Реальность – белый свет,

Человек выбирает тона.

Звезды и тьма дадут ответ,

Солнце или Луна.

***

Мир возник из желания,

Познать своё "Я",

Небесной Души понимания

И земного бытия.

***

Тебе дано познать Творца, –

Как высшее, что ты постиг.

Сделай к вершине два шага,

Которой ещё не достиг.

***

Ты увидел звезду далеко,

Вдали где-то...

И сердце твоё одиноко,

Снова летит к свету.

***

На Истинном Пути ты стал иным,

Ты познавал себя

И Света Мир.

И Бог пришёл к тебе, любя,

на пир.

ЮЛИЯ БЕЛОЦЕРКОВСКАЯ

Поэт. По профессии – программист. Родилась в 1976 году в Кишиневе. На Западе с 1991 года. Окончила Бостонский университет Брандайс по специальностям биология и русская литература. В настоящее время живет в Нью-Йорке. Сб. стихов «Лирический герой», 2006.

***

Руками нежными я жадность присмирю:

я ей скажу "уймись скорей, как песня

стихает чем вернее, тем чудесней".

Я и сейчас "уймись" ей говорю.

О жадность бедная, красивая моя!

Как сердце бьется, ты с любовью бьешься,

и ни на миг со мной не расстаешься,

и рвешься до краев и за края.

Весь мир в руке синицею дрожит.

Ты знаешь, я давно живу с одышкой.

Нет, я тебе уже не верю слишком,

но средь путей иных тропа лежит.

И ты болишь, и по тропе иной

пройти, как по своей, бесстыдно манишь.

И на распутье ты, куда ни глянешь,

повсюду хочешь оказаться мной.

Уймись скорей. Я так тебя прошу!

Ведь если мы с тобой на миг сольемся,

то о пути, как брызги, разобьемся,

Когда я жизнь в объятьях задушу.

***

Где тело мое по дорожкам гуляет?

Не знает.

Не помнит себя и меня позабыло.

Приходит домой, не расскажет, где было.

Забыло.

И я по нему, моему, не печалюсь.

Я больше не тщусь и уже не отчаюсь,

Конечно.

Как шарф, жарким утром себя распускаю.

А нитка клубка, что не отпускаю –

Конечна.

Да, тело мое по дорожкам гуляет.

Но помню –

Асфальтовый запах дождя в воскресенье

Я помню.

Все слезы, что только приснились

Сквозь тело я помню.

И губы. Они никогда не случились.

Но помню.

Всё то, что прожилось, сказалось,

Пропахло. Я помню.

И всё, от чего только то и осталось,

Что помню.

И всё, что уже никогда не случится.

Я помню.

Оно состоялось.

Как дождь в воскресенье –

Оно мне.

Как тело мое без меня на дорожках

Дано мне.

ЮРИЙ БЕРДАН

Прозаик, журналист, поэт. Род. в 1940 г. в Харькове, Украина. По профессии – инженер-строитель. Окончил Ташкентский университет. Работал в Средней Азии. Занимался журналистикой в газетах и на ТВ. В 1990 г. эмигрировал на Запад. Живет в Нью-Йорке. Автор двух сборников прозы («С точки зрения торшера», 1998) и др.

***

Сколько вокруг лиц –

Кто я, если один?

Гроза весной без зарниц...

Небо в мае без птиц...

Полюс без синих льдин –

Кто я, если один?

Спящий в стволе свинец –

Кто я, если один?

Без песен и нот певец...

Без жажды любви юнец...

Без шутки Ходжа Насреддин –

Кто я, если один?

Говор вокруг и смех –

Кто я, когда один?

Без теплых ворсинок мех...

Без белых снежинок снег...

Мудрец без своих седин –

Кто я, если один?

Сколько зовущих рук –

Кто я, когда один?

Ночной без ответа стук...

Любовь без встреч и разлук...

Восток без Мекк и Медин –

Кто я, если один?

***

Январь был дождливым, апрель был морозным...

Планету топило, тошнило, рвало.

Год выдался пьяным, шальным – високосным.

Всё в пику, всё вдрызг, в раскорячку, назло!

Потом был июль. Солнце яростно грело