ИЛЬЯ АВЕРБАХ
1935-1986
Кинорежиссёр, поэт, врач. Окончил Первый ленинградский медицинский институт. Снял фильмы: "Монолог", "Чужие письма", "Объяснение в любви" и др.
КАУНАС
У здешних мест простая фауна,
её мы выучили твердо.
Шел дождь. А за дождём шёл Каунас,
утратив и подобье города.
Дождь был движением упругим,
он был простым – ни злым, ни добрым.
И мне, в насквозь промокших брюках,
привычно было и удобно.
Острижены почти что наголо
кусты листвы не расправляли.
А город громоздился на гору,
исполненный своей печали.
Печали, что скорее гордость,
что нашей не сродни печали.
Был дождь. И над дождем был город.
И мы под тяжкими плащами.
ВИЛЬНЮС
Часы ночные скоротав,
мы, просыпаясь, поражались –
как начинались города,
в которые мы приезжали.
Где каждый камень брал своё
и, сопоставленный с другими,
обозначался как жильё,
жильё чужому на погибель?
Стояли церкви здесь и там,
почти вне времени и места,
храня хозяев, вер и стран
многообразные приметы.
Святых полупогасший ряд
был сумрачен и недоступен,
как будто много лет назад
уже дошли они до сути,
вернули зрение слепым,
и исцелённым тем несть счёта...
……………………......................
Здесь город есть, но трижды был,
и трижды тридцать раз начнётся.
Из цикла «СТИХИ ДЛЯ ЖЕНЫ»
***
Нет, не любовь моя без памяти –
я сам без памяти, без устали
тебя обозначаю пальцами,
как десятью моими чувствами.
Вне разума и вне сознания,
ещё безрукое, безногое,
приходит просто осязание,
как нечто совершенно новое.
Оно скулит во мне и корчится,
как будто просит о прощении
твои невиданные качества
в случайном перевоплощении.
Но открывает вещи разные
в их первобытной прочной
вещности,
чтоб не оставить пищи разуму
и представлению извечному.
Чтоб очертания и запахи –
весь мир твоей чудесной сущности –
не стал опять глухим и запертым
и жил – от случая до случая.
----------------------
Публикация Давида Шраера-Петрова.
ТАТЬЯНА АИСТ
Поэт, прозаик, переводчик, профессор китайской философии и религии. Род. в 1956 г. в г. Ленинграде. На Западе с 1989 г. Живет в Калифорнии, преподает в Пасифик университете. Печатается в лит. изданиях. Кн.: "Китайская грамота" на русском, английском и китайском языках, 1996. Циклы стихотворений "Япония под снегом" (на русском, английском и японском языках), «Стихи о безвременье», «Китайские мелодии». Более ста научных работ в области философии и религии.
ЦЯНЬЛУНСКИЕ СТРАДАНИЯ
Глубока тень зеленых кленов.
День и ночь там болтают иволги.
Глубока тишина в моем доме.
Здесь нет никого.
Такой длинный весенний день.
С белоснежной ширмы слетает
Золотой фазан, и мне кажется,
Что он танцует
Тихо.
Только дымится
Свеча позади ширмы.
***
Я запрягу в колесницу
Шестерку могучих драконов,
Так! Я покину столицу
Безысходных плачей и стонов.
Выше ветра взлетают драконы мои,
Я свободна, свободна от мира земли!
Эта жалкая доля людская,
Эти шесть земных направлений,
Для меня Памир – придорожный камень,
И тайга – пучок придорожных растений,
Выше неба умчались драконы мои,
Там свобода,
Свобода от мыслей земли...
ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ О БЕЗВРЕМЕНЬЕ»
***
Не подарю тебе город.
Ни этот, ни тот.
Ни тот, в котором соборы
Упёрлись в загадку ворот.
Ни тот, где Лоренцо в фонтаны
Нежнейших вложил черепах.
Ни тот, где пока ещё рано
Улыбки считать на губах.
***
Глохнет день в своем собственном шуме,
Слепнут стены в своей белизне,
Нева в своем каменном трюме
Качает траву на дне.
Ближе всех к небесам голубым
На гербах медведи и львы,
И, как дикое стадо бизонов,
Ходят голуби на газонах.
***
О, безумие! Снова и снова
Незнакомку искать в снегах!
И, знакомое слыша слово,
Вновь на снежных сгорать кострах.
Этот город рожден для метели
И для гибели многих сердец,
Страшно движутся чёрные ели
И несут свой белый венец.
Их навершия – словно храмы,
Из древесной густой темноты,
Выгоняемые стволами
Вместо пестрой земной листвы.
***
Бог свидетель, я и не спорю.
За сиянье судьбы золотой, –
Я себе никогда не присвою
Королевский синтаксис твой,
И образность случайная моя,
И мир мой небогатый,
И весь мой дар – что я была,
Что я была когда-то.
***
По сумраку невских дворов
Ступаю в белых носках.
Земля тяжела, как творог,
Тропинка в кустах узка.
У входа в подъезд – площадка
Как берег пруда пуста,
Потрясённая страшной догадкой
Темноты в глубине куста.
***
Как светел твой дом, Господь!
Хоть давно он оставлен тобой.
Куполов твоих синяя гроздь,
Белый, как ствол, собор.
И качает, словно кадило,
Тополя перед входом ветер,
И вера не прекратилась,
Пока зацветает клевер.
ИЗ ЦИКЛА «КИТАЙСКАЯ ГРАМОТА»
ВЕСНА
Разве смерть ужасна
На свежем майском ветру?
Яблоневых лепестков
Похороны прекрасны!
СПОРЮ С ЛИ БО
Надо мной луна.
И над тобой луна тоже.
Но моя луна
На твою непохожа.
***
И чем быстрее снег летит,
Тем медленнее я живу.
Как будто я – это во сне,
А снег и ветер – наяву.
ДОРОГИ
Цветут согласно небесным срокам
Травы, звери и люди земли.
А потом уходят
По тем дорогам,
По которым сюда пришли.
ИЗ ЦИКЛА «ЯПОНИЯ ПОД СНЕГОМ»
***
Снежное поле.
Можешь увидеть, что хочешь.
Японию
Или Россию.
***
Порыв ветра.
В чашу для сбора дождя
Превратился мой зонтик.
***
Быстро растет бамбук,
Еще быстрее река.
Яблоня ярко цветет,
Ярче – Луна.
***
Не печалься о том,
Что со мной не делил
Хлеб и кров.
Мы с тобою делили
Луну.
АЛЕКСАНДР АЙЗЕНБЕРГ
Поэт. Род. в 1971 г. в Москве. Учился в Московском педагогическом институте. В 1992 г. репатриировался в Израиль. Живет и работает в Иерусалиме. Сб. стихов: «Счастливые мгновения», 1999, «Просветление», 2004.
КАКТУС
N.
В колючих иглах он растёт
И прячет в них зелёный сок,
Пройдут года – он расцветёт,
Когда придёт желанный срок.
Я жду срок тот, я жду тот час
И верю, что в твоих речах
Исчезнут иглы колких фраз,
Исчезнет грусть в твоих очах.
И расцветёт цветок любви
Меж игл, уставших от врагов,
Разбудит страсть в твоей крови,
Смешает звуки наших слов!
Пусть свежий сок твоих ланит
Тебя до срока сохранит!
26.06.89
ВЗГЛЯД ПО ВЕРТИКАЛИ
Строка, летящая во тьме,
Твой образ в контур превращает,
В нём отразилось, как в окне,
Всё, что во мне тебя прельщает.
Окно прозрачно и черно,
Оно – твоё ограниченье,
Оно – единое звено,
В нём бесконечное творенье.
Любви сияющий магнит
В тебе горит моей мечтою;
Пока болит – она творит,
Горит сверхновою звездою!
15.01.90
ВАСИЛИЙ АКСЕНОВ
Род. в 1932 г. в Казани. Окончил Ленинградский медицинский институт. В 1980 г. был вынужден эмигрировать. Жил в Вашингтоне, США. Ныне живёт во Франции. Преподавал в американских университетах. Автор рассказов, повестей, романов, пьес: «Коллеги», «Звездный билет», «Апельсины из Марокко», «Затоваренная бочкотара», «Остров Крым», «Поиски жанра», «Московская сага», «Новый сладостный стиль», «Ожог», «Негатив положительного героя», 1998 и др. В 1979 г. один из главных составителей альманаха «Метрополь».
КЛАСС АМЕРИКА
Каждый год осенью, в сентябре,
Передо мной новое скопление лиц:
Обязательная ветеранка, волосы в серебре,
И десятка три юнцов и юниц.
«Современный роман: упругость жанра»,
Так мы называем наш академический курс.
Молодой романист предвкушает мажорно
Поцелуй вдохновенья и тщеславья укус.
Сереброволосая баронесса Соня
В классе, быть может, моложе всех:
Зубы, не обломав в Упсала и в Сорбонне,
Теперь разгрызает вирджинский орех.
Двадцатилетний Стенли Яблонский
В стильном рванье – сплошной атас! –
Обнаруживает странно японский
Абрис лица и рисунок глаз.
С ним его подруга, на груди монисто,
Калифорнийка Роксана Трент,
Голубоглазая постмодернистка,
Чья философия – эксперимент!
Рядом из глубинки, «дунька с трудоднями»,
Отряхивает с набрюшника потэйто-чипс:
Звать ее Джейн, а фамилиё – Пастрами,
Уши продолжаются баранками клипс.
Из той же породы Сэлли Мэтьюз
И Дэбра Малович. Бабл-гам
Вздувают девицы, рожденные сетью
Большой коммерции: всем сестрам по серьгам.
Бывший сержант дорожного патруля
Старательно отглаженный Рэнди О:
Глаза, что две разбалансированные пули,
Жизненные планы грандио-
Зны, в отличие от таковых у Грэга
Миллера, что и так доволен собой,
Своими зубами цвета снега
И соломенной шевелюрой «голден бой».
Огненно-рыжая Шила О'Коннор
Символизирует весь свой клан:
На фоне зеленых проемов оконных
Она преподносит набор ирланд-
ских многоцветий, и вечно юный
Сорокалетний хиппи с косой
Ричард Фицджеральд готов уже клюнуть
На эти приманки девицы простой.
Джаарбил Мохаммед Наврузи
Темным камнем украсил свой перст:
В томных взглядах он виртуозен,
Этот юный богатый перс.
Кирьяш, Ладан, Айя, Пантейя, его землячки,
На джинсы сменившие хомейнийский ярем:
По шариату явно не плачет
Эмансипированный гарем.
Нельзя забывать и другого Востока,
Он щедро представлен. Ким Со Лим,
Все белые тигры корейских восходов
В класс заявляются вместе с ним.
А вот и самые худенькие ребята:
Нго, Дуонг и Анг Хуэй Уан,
С плоскими лицами селибатов,
Будто посажены на сампан.
«Лодочным людом» называли их
«посты» и «стары»,
Выпит изрядно ими горький ром ранних ран,
Тайно отчалили от комиссаров,
Чтобы приплыть в роман.
Сын эфиопского комсомола,
Что испарился во цвете лет,
Зубрила, как видно, крутого помола,
Менгисту Хайле Тесфалидет.
Таинственный Стержио Агастокьюлос
По происхождению и по внешности грек,
Если и не из Эллады, то откуда-то около:
Среди тридцати иксов один игрек.
Грустная милая Клоди Куриц,
К ней не полезет всякий нахал,
Зато поэт фимиам ей воскурит,
Не зная, что курицей называл.
А вот как раз и поэт, Макдоналд
Джефри: я встретил его в Москве –
Юноша кругленький, но окрыленный,
С поэтическим промыслом объехал весь свет.
Сидит здесь и гитарист нашего рок-н-ролла
По кличке «Энеми», по имени Нагл
Кристофер, чьё пузо нередко голо,
И коленный сустав нередко наг.
Двухметровый центр женского баскетбола
Афро-американка Шелдон Моник
Плывет, покачиваясь, как гондола,
Под грузом русских нечитаных книг.
За ней гондольер, маленький Генри,
Черный кузнечик Смит, мастер дзюдо,
Из легчайшей категории в тяжелые жанры
Переходит влекомый своей звездой.
А вот и наш соотечественник, Векслер Алекс,
То есть бывший Саша: возрос в тиши
Мэрилендских пригородов. Там и взыграли
Ностальгические чувства к пушкинским далям:
«По русской понимаю ни шиши».
Не обошлось, разумеется, и без Польши:
Как одно из ясных славянских солнц,
В центре класса сияет не меньше, не больше,
Как подруга всеобщего детства Инга Зайонц.
Мы начинаем, господа, со слов Пастернака,
Автора романа «Доктор Омар Шариф»,
Где Джулия Кристи бродит по буераку,
Напевая незабываемый 1966 года мотив.
Он говорит, что весь мир в компоте,
Однако роман – это не просто текст.
Роман – это кусок горячей дымящейся плоти.
От себя добавим: Но отнюдь не бифштекс?
Все-таки роман – это сборище письменных знаков.
Он появляется в воздухе, как ЭНЭЛО,
По воле гудящего себе под нос Пастернака,
Чья ручка кружится, как помело
Переделкинской ведьмы, она же муза,
Что вечно переперчивала соцреализм,
А по ночам голосила, как леший Карузо,
В литфондовских дебрях, где мрак и слизь.
Чеканщик шедевров, виолончельщик
Вляпался в романешти, как в липкий бальзам,
В жанр, где размазался и застрельщик,
Достопочтенный Оноре де Бальзак.
Все-таки он отрывается, он в полете,
Кружит над строчками и не впадает в сон.
Не спи, жужжит сам себе, работай,
И станешь, как пилотская звездочка, невесом.
ЛИАНА АЛАВЕРДОВА
Поэт, переводчик, эссеист, драматург. Родилась в 1959 г. в. Баку, Азербайджан. С 1993 г. живет в Нью-Йорке, США. Окончила исторический факультет Азербайджанского ун-та. Стихи, статьи, эссе, переводы с английского и азербайджанского публикуются в США и Азербайджане. Автор пьес "Идиот в Америке", "Все смешалось в доме..." Кн.: "Рифмы" (1997), "Эмигрантская тетрадь", 2004.
***
Нанизывать слова, как жемчуга –
о, как сей труд неповторимо жаден!
Следить, чтобы весомейшей из градин
жилищем стала нужная строка.
А жизнь – она длинна иль коротка –
не оберешься оплеух и ссадин,
и смысл ее таинствен, непрогляден,
хоть кажется и проще стебелька.
Меж тем той влагой облита щека,
что драгоценней сока виноградин.
Душа же, нарыдавшаяся за день,
спешит в шеренги стройные стиха.
Тот принимает странницу, слегка
все исказив,
чтоб строй был чист и ладен.
***
И как призывный взмах руки –
привет церквушки белой,
и смех купальщиц у реки,
и паровозные гудки,
прозрачны думы и легки
и не страшат пределы.
И величава, глубока
течет вне времени река,
и я плыву куда-то.
Зарю встречаю поутру
и вижу день, когда умру,
хоть далека расплата.
Впадают «завтра» во «вчера».
Живу, проста и немудра,
и дни равновелики.
Судьбу за все благодарю
и воздаю хвалу дождю
и вкусу земляники.
ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ
Я так люблю вечерний свет!
Он осязаем, словно шелк.
Он в лес привычно, как сосед,
веселой поступью вошел
и осветил ручей, траву,
кусты, что прятались в тени
и даже прелую листву
и бархатеющие пни.
Натурщицей покорна тень.
Маэстро, а не вертопрах,
он любит все. Ему не лень
морщины гладить на стволах.
Как будто, сожалений полн,
он написал портрет пред тем,
как кто-то покидает дом,
чтобы исчезнуть насовсем.
ПОДРАЖАНИЕ РУБАИ
***
Струится с неба золотой поток
и заливает стены и порог.
Я в комнату впустила день осенний –
и солнце заиграло между строк.
***
Уже про осень знают дерева
и замерзают в воздухе слова.
И лишь трава упрямо зеленеет.
О, эта безрассудная трава...
АЛЕКСАНДР АЛЕЙНИК
Поэт, филолог. Родился в Нижнем Новгороде, с 1974 года жил в Москве. На Западе с 1989 года. Живет в Нью-Йорке, США. Закончил историко-филологический факультет Горьковского университета. Печатается в зарубежных литературных изданиях. Публиковал шуточные детские стихи под псевдонимом Олимп Муркин. Сб. стихов "Апология" и "Чу", 1996.
СЭТЧМО
– Сэтчмо! * Сэтчмо!
что там в сумке?
– Вечность,
звуки.
– Ну и рот! Почище
бильярдных луз.
– Там блюз.
–———
Здесь ночь и темень. Ни звезды.
Ни человека. Ни собаки.
Судьба – труба – толпа и ты –
Все подают друг другу знаки.
Когда трубач берет трубу
и губы сложит в бантик лживый –
как у вола в ярме – на лбу
кровь, дергаясь, шатает жилы,
и выползают из орбит
глаза кроваво-мраморные,
и ледником тоски свербит,
как льдами, сердце мамонта.
Он корчится, попав в тиски
Огней, – они его свежуют,
всю требуху его тоски
труба вбирает в поцелуи,
и в кольцах, жалящих ее,
в клубке покачиваний мерных
змей-искуситель лег змеёй,
баюкающий раем смертных,
и яблоки во тьме горят,
и, нежась, кожа вся иззябла,
и мнится Лысая гора
из крупных говорящих яблок.
О, пенье дивное, сдавись
до мундштучка, до рта медяшки,
а тело пусть свисает вниз
под мокрым облачком рубашки.
Что, если музыка дыша
вольноотпущенницей смерти –
освобожденная душа,
вдыхающая млечный ветер.
О, черный голос горловой
как кровь живой, как мёд тягучий,
а солнца сон над головой,
весь медленный в песке излучин,
весь пеной блюза голубой,
и пеньем в глубине излучен.
Угасла жизнь, ушла из глаз
земною солью в звук последний,
там змейкой золотой зажглась
где он, вечноживущий, летний...
6 окт. 73, 75
---------------
*Так называли Луи Армстронга
***
Было нёбо, словно небо в облаках,
до седьмого марта я сходил с ума –
не дышалось, не хватало мне тепла
и на улицы глядел я, как в кривые зеркала.
пальцев быстрые изгибы в бледных солнышках ногтей,
волокна волос погибель – нитей света в наготе,
колоколенки ладоней, круглых век колокола,
зимовали в Вавилоне белолобого стекла.
Год звенел, как колокольчик,
исчезая за горой,
и пришел мороз – стекольщик,
и пришел январь – хрустальщик,
и пришел февраль сырой...
Розоватым лимузинам
солнце вылизало спины.
Человечек брел хмельной,
вел собаку за спиной
на большой-большой цепочке
будто тень гулять водил.
А она вернулась в клочьях
в небе лаявших светил.
Апрель. 76
***
Я пойду за тобой
чтоб без платья увидеть тебя.
Там, за мертвой рекой
бьют часы, поезда торопя,
там уходят вагоны, вагоны, вагоны
в привокзальную тьму,
там твои растворятся ладони
к сожаленью, к стыду моему.
Это будет не скоро,
мы целую жизнь проживем,
проживем эту ночь, этот город,
а когда рассветет – мы умрем.
Любопытные дети
найдут и раздвинут тела,
и увидят пылающий гребень на смерти –
наше сросшееся, иссохшее сердце
и четыре похожих на руки крыла.
19 сент.82
АЛЕКСЕЙ АЛЕХИН
Поэт, журналист, литературный деятель. Родился в 1949 г. Окончил факультет журналистики МГУ. Живет в Москве. Автор сб. стихотворений: "Природа вещей" (1983), "Времена жизни" (1992), "Вопреки предвещаниям птиц" (1994) и др. Редактор журнала поэзии "АРИОН" (Москва).
ПЬЕСА ДЛЯ ДЖАЗА
Какими тяжелыми помпами перекачивают ночь,
прежде чем покажется утро
и на окаменевшем ракушечном дне
закопошится жизнь,
пуская ростки
в домах, похожих на музыкальные инструменты,
оклеенные изнутри обоями,
и в конторах,
и на сгнивших ступеньках сада.
По утрам,
когда земля притягивает сильней,
жирный голос трубы выговорит слова,
невнятные в шепоте треснувшего рта.
Все начнется сначала, как танец,
обновляясь, как бабочка,
и умирая на черном и мокром листе
каждый день,
вопреки предвещаниям птиц и газет.
Медленнее моллюска
и быстро, как бьется сердце.
МОСКВА, 1986
По стране бумажные листочки.
По струне и по газетной строчке
доползет, рубашка нараспашку,
через мироздание букашка.
Ладят к праздникам ларьки и шпили,
ты навек к очередям пришпилен.
Музыку глотай. Вожди токуют.
Магазины с двух часов тоскуют.
Кто потом придет, продолжит танец?
Насморк, Ватерлоо, корсиканец...
НОЧНЫЕ ПЛОВЦЫ
А руки сплетены,
и рощу ног
спугнула темнота,
и с дальних железнодорожных перегонов
доносится сердцебиенье поездов,
и нас двоих,
предавшихся теченью
пловцов, влечет
глубоководье губ.
ПРОСТЫЕ ВЕЩИ
Правдивы плечи,
и полураскрытый рот,
движенье всякое,
когда ты, сонная, высвобождаешь руку
из-под моего плеча,
и от подушки теплая щека правдива,
как дети лишь,
и звон пружины в глубине часов,
и капля, вылившаяся из крана в раковину,
и батарей тепло,
и трикотажем твоего белья
хранимый дом
надежны,
как годовые кольца
на спиле дерева.
ВЕЧНЫЙ ЧИСТИЛЬЩИК
Старик-ассириец,
запомнивший мягкую пыльную поступь еще
гарнизонов Ашурбанапала,
и сандалии римлян,
мне рассказал в тесной будке за Павелецким
вокзалом
о ботинках,
прекрасных английских ботинках,
что носил он мальчишкой однажды.
Связки шнурков,
рыжие бороды ассирийских царей
у него за спиною свисали,
он тихо ругался по-арамейски,
не одобряя нынешней обуви,
и клиентов,
и ваксы.
ДУРНЫЕ ДНИ
Бывают дни, когда не так удачлив зверь,
и птиц полет неточен в черном небе,
и ход сбивается небесных сфер,
как ход часов. И в жилах ток слабее.
И тупится чутье. И у плохих врачей
на койке в клинике крупозная поэма.
И прячется под кожею вещей
устройство их. И ветер переменный.
И острый жизни вкус, вкус щавеля во рту,
как будто жжет язык, и в нем металла привкус.
И поутру
на скучных простынях валяемся без сна.
КОЛЬЦЕВАЯ ЛИНИЯ
Знаете, в метро есть старики,
катающиеся под землей.
Утром они садятся в первый поезд
и выходят наверх, когда закрывают метро,
разглядывая целый день других пассажиров,
мрамор станций, берущих разбег,
и просто дремля
на сидениях, уткнувши подбородок в грудь,
день за днем.
Их старческая карусель
подобна обшарпанной пластинке,
на которой, выпевая обрывок застарелой мелодии,
все соскакивает игла.
Например, старик в коричневом в прошлом
длинном пальто,
живущий у дочери,
ругающей его стариковскую неопрятность.
Как-то, ожидая пересадки, он рассказал
свою историю
дежурной по платформе.
При этом руки его тряслись не от волнения –
они все время ходят ходуном.
Или старуха,
всегда путешествующая в последнем вагоне,
в дурацкой шляпке, с бумажными цветами в руках:
ее судьба неизвестна.
АЛЕКСАНДР АЛОН
1953-1985
Поэт, бард. Род. в Москве. В 1972 г. эмигрировал в Израиль. Писал стихи по-русски и пел под гитару. Выступал с концертами. В 1985 г., гостя в Нью-Йорке в доме своих друзей, был убит преступниками. В 1990 г. в Иерусалиме вышла книга А. Алона «Голос», в 2005 г. в Москве собрание стихотворений «Возвращая долги». Архив поэта находится в Москве у Евгения Витковского, который любезно предоставил редакции «Побережья» тексты автора.
***
По земле качается вода – миф.
По коре спускается смолы – мед.
Не сумел отчаяться пока – жив,
Не могу раскаяться пока – мертв.
Ночью небо застило – мороз лют,
Утром обязательно тепло нам.
Я бываю засветло всегда – тут,
Я бываю затемно всегда – там.
Ухожу, смеркается едва, хоть
Прихожу, засветится когда вновь.
Да, застыла, кажется, моя плоть,
Верится, не верится – моя кровь.
А заря забрезжила, да вот – льет,
А зима приметила, да вот – бинт.
Что меня пережило, в груди бьет,
Видно, не до смерти я еще бит.
А во мраке лживая страна рыб,
Но струится светлая ко мне нить,
До чего же живо я всегда гиб,
До чего же смертно я хотел жить.
Не могу раскаяться, да жду тьмы,
Близится по зелени, росу лья,
Если не расстанемся с тобой мы,
Пусть и в самом деле не живу я.
***
Мирская молва, морская волна
Кипит, мороча и зля,
Что наша война – не ваша война,
Земля – не ваша земля.
Что вовсе не стыд, и сроду не грех
Забыть, отдать, не любя,
К тому же решал не кто-то за всех,
А каждый – сам за себя.
И ваша зима – привычно седа,
Душа – стерильно чиста,
И наша беда – чужая беда,
Места – чужие места.
И я не строчу судейскую речь,
Не вью словесную плеть.
Чужая тоска – способна ли жечь?
Мечта – достойна ли греть?
Чужие дела – подбейте итог! –
Равны в итоге грошу,
Но странно, что я чужих бы – не мог,
А вас – упорно прошу:
Упрячьте речей гремучую смесь
В места, известные вам,
Но помните нас, которые Здесь
И всех, которые Там...
Покуда тропа петляет ужом,
Пока по свету кружим,
Крича о чужом, хрипя о чужом, –
Я вам не стану чужим...
***
Вот и в одну – свело
Нити путей-дорог.
Утро ли нам цвело,
Берег ли нас берег?
Нам ли бывало уметь,
Нам ли была люба
Вовсе ничья судьба,
Вовсе не наш удел?
Цвету земных морей
Вряд ли другой – чета...
Но у земли моей
Вовсе не те цвета.
Так и до нас дойдя,
С неба на дно, сюда,
У моего дождя –
Вовсе не та вода.
Вот отчего закон,
Вот уговор каков:
Не раскрывать окон,
Не разрывать оков...
Как тишиной сады,
Веки тоской полны –
Вкуса земной воды,
Цвета морской волны.
ПАМЯТИ МАТЕРИ
Покидая, прости – золотою трубою
Звук утерянный – глух.
Ничего не понять до конца твоего,
Если б мог обрасти, как могила травою,
Мой израненный слух, и не слышать его,
Никого, ничего.
Покидая на день, если, право, изволишь,
Пламя, бывшее тьмой, что по милости прях
Негасимо почти.
Если б только на миг, на минуту всего лишь
Окровавленный твой холодеющий прах
Отогреть и спасти.
Покидая, постой над утратою жуткой,
Под водою морей, над землею седой,