ИРИНА ПАНЧЕНКО

 

«Возьми этот мир, сотворённый по Слову из Слова...»

Предисловие к антологии

 

Немецкий философ-экзистенциалист Мартин Хайдеггер, писал, что человек «брошен в собственную открытость». Очевидно, эта мысль более всего справедлива по отношению к людям искусства, выражающим себя в образах музыки, живописи, графики, кино, в скульптурных и архитектурных формах, в слове. Художники с огромной эмоциональной силой переживают своё «бытие в мире». И не только своё. Мир в потоке событий настоящего и прошлого, способный отразиться в искусстве, не может скрыть свою сущность от пристального творческого взгляда художника.

Потребность творчества в слове чрезвычайно развита в русскоязычной среде, присутствует в ментальности русской интеллигентности. Понимание нравственной ценности сочинительства воспитано в ней великими традициями русской литературы, оно – тот драгоценный, хотя и невидимый, багаж, который был увезён литераторами с Родины в Зарубежье. Данная антология тому весомое свидетельство. Стремление осуществиться в мысли и слове роднит писателей не только всех четырёх волн русской эмиграции, представленных в этой книге, но оно, по сути, демонстрирует цеховое единство современных литераторов, пишущих на русском языке по разные стороны границ, их единодушное стремление продолжить старинные литературные традиции русской культуры в условиях творческой свободы. И в этом смысле мы можем сегодня говорить о некоем общем процессе развития русской литературы, несмотря на ещё совсем не такие давние попытки советских теоретиков в угоду политической конъюнктуре делить русскую культуру на две культуры (отечественную и эмигрантскую), на её отдельные «потоки».

Антология составлена исключительно из прозаических и поэтических произведений авторов, печатавшихся в номерах «Побережья» (с № 1 по № 14). Замысел составителя антологии Игоря Михалевича-Каплана заключался в том, чтобы как можно шире показать плоды сочинительства одарённых писателей: написанные в разных жанрах, стилях, на разные темы, в разное время. Произведения эмигрантов, осевших во многих странах мира (США, Канаде, Бразилии, Франции, Бельгии, Испании Швеции и др.) составитель поместил рядом с произведениями авторов, живущих в России, Белоруссии, Грузии, Украине.Поступая таким образом, Игорь Михалевич-Каплан следовал убеждению, декларированному поэтом Евгением Евтушенко:  «культура  русская  всегда  едина /

---------------------------------------------------

ПАНЧЕНКО Ирина Григорьевна. Литературовед, критик, педагог, журналист. Родилась в Ярославле, Россия. Жила в Киеве. Окончила Киевский университет им. Т. Г. Шевченко. Кандидат филологических наук, доцент. Преподавала в Киевском пединституте, Киевском университете им. Т.Г. Шевченко, Киевском институте усовершенствования учителей. Член AATSEEL – Американской Ассоциации славистов и преподавателей языков стран Восточной Европы. Автор трех книг и двухсот работ в области культурологии и литературоведения. С 1997 г. живёт в Филадельфии, США. Печатается в российских, украинских и американских изданиях, в том числе в журналах «Вопросы литературы», «Литературное обозрение», «Collegium», «Сучаснiсть», «Всесвiтня лiтература», «Побережье», «Новый журнал», «Слово/Word», и т.д.; в газетах «Новое русское слово», «Панорама», «Филадельфия» и др.

и лишь – испытывается на разрыв». Именно Евгений Евтушенко и его замечательный помощник, научный редактор антологии Евгений Витковский с наступлением гласности в СССР впервые в истории литературы в своей грандиозно-монументальной тысячестраничной антологии русской поэзии «Строфы века» (М., 1997) «склеили» шов разрыва, соединили вместе под одной обложкой творчество отечественных литераторов и эмигрантов четырёх волн, известных писателей и только начинающих, классиков и авангардистов; тех, кто лояльно относился к советской власти, и тех, кого называли «антисоветчиками», неисправимых романтиков революции и суровых диссидентов... Эта совершенно новая антологическая традиция, ещё десять лет тому назад казавшаяся невероятно дерзкой, прижилась. Сегодня в России стали выходить (хотя гораздо более скромные по объёму) подобные антологии для учащихся школ, учителей-словесников, студентов гуманитарных вузов. В антологию такого типа, составленную московскими учёными В. В. Агеносовым и К.Н. Анкудиновым «Современные русские поэты» (М., 2006), в раздел «Поэты второй волны русской эмиграции» вошло имя известной филадельфийской поэтессы Валентины Синкевич, а в раздел «Городская лирика» – имя составителя данной антологии Игоря Михалевича-Каплана.

Объём художественного материала в нашей антологии велик, ведь он в отличие от других подобных книг включает в себя, кроме поэзии, прозаические произведения, поэтому обстоятельный разговор обо всех авторах и их творчествене представляется возможным (пусть читатели поймут нас и простят за это). Постараемся обратитьвнимание поклонников литературы главным образом на те родственные характерные черты, которые проявились во время исследования, скажем так, совокупного творческого продукта, представленного в данной антологии. Наш комментарий будет касаться общих эстетических явлений, типичных для разных поколений писателей.

Вчитываясь в строки антологии, знакомясь с биографиями литераторов, читатели смогут убедиться, какие высокоинтеллектуальные, образованные, обладающие неповторимой индивидуальностью художники составляют авторский корпус этой книги. Среди них – юристы, инженеры, физики, экономисты, медики, биологи, программисты, композиторы, музыканты-исполнители, режиссёры, живописцы, скульпторы, архитекторы, искусствоведы, философы, социологи, вузовские преподаватели, библиотекари, музейные работники, журналисты, редакторы... Представителей едва ли не всех гуманитарных (и не только гуманитарных) профессий среди сочинителей не счесть. И многие из них имеют академические степени и звания. Огромные духовные силы призвала русская литература в армию своих верных бескорыстных служителей!

О бессмертии искусства и готовности ему служить писал ещё в древности Гораций, убеждённый проповедник культа меры и умеренности – «золотой середины» по его выражению. Почему искусству решали и решают посвящать себя современники бурных и жестоких ХХ и ХХI веков? Что движет ими? Что они находят в сочинительстве? Как они сами объясняли и объясняют свою неостудную тягу к писательству, к принесению той «священной жертвы», которую требовал и требует Аполлон?

 

 

«Иного счастья нет»

Эмигранты первой волны оставались верны своим нравственно-духовным убеждениям, какие бы испытания их ни ждали. Примером тому может служить судьба идеолога евразийского движения, экономиста, историка, педагога Петра Николаевича Савицкого (1895-1968). Он покинул Россию в 1921, поселившись в Чехии. В 1945 г., когда в Чехословакии был установлен коммунистический режим, Савицкий был арестован и вывезен в СССР органами госбезопасности. Но даже тогда он не потерял душевного равновесия: силу давали вера в Бога и поэтическое творчество. В заключении и на поселении в Мордовии Савицкий провёл десять лет. Он не только выстоял в «горькой беде», но и написал свои стихи и поэтические декларации, в которых с искренней патетикой, в старомодной манере ХIХ века, формулировал высокий смысл искусства слова в стихотворении «Убежденья»: «…Нет дара большего среди земной юдоли. / Всей силой слова действуй, человек! / Согрей, смягчи страдальческую долю / И к лучшему направь судьбы превратный бег».

«В страшные годы забвения и унижений поэзия была для П. Савицкого спасением, отдушиной для мыслей, чувств и надежд на будущее», – написал о Савицком украинский исследователь его творчества, кандидат филологических наук А. В. Бобырь, публикатор стихотворений поэта в нашей антологии.

Пётр Савицкий считал себя наследником культуры ХIХ в., которая  в эмиграции сохраняла и развивала традиции прошлого. Вместе с тем, внимательно наблюдая процессы, которые происходили в жизни родины, Савицкий  приходил к выводу, что существует единая русская культура, хотя она и разделена границами. Поэт и учёный предсказывал, что в исторической перспективе русскую культуру ждёт возрождение. До единой культуры тогда было ещё добрых полвека, но время  уже работало на эту идею. Среди писателей СССР появились десятки и десятки новых талантов.

О призвании человека искусства «оставить след» «в час пребыванья на земле» замечательно написал представитель следующего поколения литераторов, уважаемый старейшина русской советской литературы, москвич Лев Озеров (1914-1996), который отнюдь не был в числе тех, кто терял достоинство, пресмыкаясь перед «партийными рулевыми» тогдашнего советского искусства:

 

...Дотронуться, оставить след

Своей единственной натуры

На много дней, на много лет

На белизне клавиатуры,

На глине, мраморе, стекле,

На арфе, на листе бумаги,

И это знак твоей отваги

В час пребыванья на земле.

 

Литераторы старшего поколения стойко следовали своим принципам. Озеров советовал даже не искать ответа на вопрос: «Зачем рождён поэтом?», ведь это так очевидно, считал он: «Призвание поэта – судьба и волшебство».

Положение первой и второй волн русской эмиграции из России на Запад, формировавшейся из поколения, к которому принадлежал Озеров, было во много крат сложнее и тяжелее, чем нынешних эмигрантов, но они находили духовную опору в стихосложении, создавая строки тяжёлые в своей обнажённой правде. Стихотворение такого склада, написанное поэтом и переводчиком Валерием Перелешиным (1913-1992), эмигрировавшим в 20-х годах ХХ в. сначала в Китай, а затем в Бразилию, передал в своё время для публикации в ежегодник «Побережье» один из самых активных публикаторов неизвестной русской поэзии Эдуард Штейн:

 

Под шляпы – от света,             Уходим, как в Лету,

В подушки – от шума,             Уходим угрюмо,

От ветра и ночи –                     Чудим и бормочем,

Под воротники.                         И пишем стихи.

 

Поколения поэтов, входившие на родине в литературу на много десятилетий позже, сохранили чувство благодарности к своим предшественникам, которые в Зарубежье сберегли русскую речь в её классической красоте. Вот как написал об этом поэт, прозаик, переводчик из Томска, автор десяти сборников поэтических книг и пяти – прозы, Александр Казанцев (1952-2007):

 

... О тех я молвил, что вдали

Язык наш русский сберегли

Во всей прозрачности хрустальной.

Гоня брутальность и арго,

Омыли святостью его,

Российский стих живоначальный.

                                             («Американские стихи»)

 

В антологию вошли также стихи киевской поэтессы Евдокии Ольшанской (1929-2003). Ольшанская всю жизнь была самоотверженно предана поэзии, а в последние годы жизни тесно дружила с журналом «Побережье». Она писала, что «видеть, чувствовать» должна, чтобы своими впечатлениями «наполнить строку», ведь«иного счастья нет».

Всё классически ясно в стихах Анатолия Майбурда (род. в 1969 г., на Западе с 1992 г.), который слагает стихи из всех красок земных: «Из вечности – рождаются стихи... / Из вечности, из нежности, из боли. / Из птиц летящих, из кипящей воли. / Из городов, чьи окна далеки».

Счастье точно найденных строк звучит в стихах Макса Ремпеля, поэта из Мэриленда:

 

..Лишь удержать момент, лишь не вспугнуть

Текущий с высоты прообраз речи,

И уловить размер, и вдруг шепнуть

Два-три словца случайных и беспечных.

 

Молодого поэта, эмигранта с Украины – в США (род. в 1968 г.) Эрика Фридмана в стихотворении «Беседа с музой» занимает в теме природы искусства в первую очередь интеллектуально-эстетическое и игровое начало. Он решает её в духе поэтики существующих в современной России куртуазных маньеристов (синтез условности, аллегории, культа Прекрасной дамы со сложным мировосприятием ХХ и нынешнего веков):

 

Вам нравится рисунок облаков?

Я тоже восхищён картиной неба.

В противном случае поэтом я бы не был

И не дарил бы Вам своих стихов.

 

...Душе, а не перу подвластна лира,

Где слово каждое, как эхо подсознанья.

Поэзия – мой личный груз познания

Себя и окружающего мира.

 

Подлинная литература – вовсе не спокойное, благостное занятие (таким она может быть лишь для графоманов). Завоевания в ней требуют огромных усилий, щедрой и неумолимой дани души, сердца, нервов... Словесный материал оказывает сопротивление, не спешит «в шеренги стройные стиха» (Л. Алавердова). Об этом пишет и эмигрировавший из России в США в 1991 г. Борис Кокотов:

 

Есть поиск слов. Естественный подбор

созвучий точных, гибкого подтекста.

Приставкам, суффиксам невыносимо тесно

и всяк соседа ест и всем даёт отпор.         («Черновики»)

 

Если сочинение не заладится, продолжает свою мысль Кокотов, стихотворца ждёт жестокое разочарование: «поэмы заспиртованный зародыш / в кунсткамере презрительно рассмотришь...». Кокотов – мастер сильных экспрессионистских образов. Его лирический  герой из-за творческой неудачи подвергает черновик безжалостному авторскому аутодафе: «финишный бросок – и жирная черта наискосок». Такая операция далеко не безболезненна. Недаром Б. Пастернак написал своё знаменитое исповедальное:

 

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью – убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

 

Художники – особенно хрупкий и уязвимый человеческий материал. Поэт Александр Казанцев, которого мы процитировали выше, ушёл из жизни трагически – покончил с собой. Скорбь об утрате этого талантливого человека переполняет нас так же, как и скорбь о потере других авторов антологии, погибших или умерших при трагических обстоятельствах. Публикация их стихотворений в антологии – дань памяти безвременно ушедшим.

Поэт и бард Александр Алон, родившийся в Москве в 1953 г., написал произведение, которое он назвал «Стихосложение». В этом сочинении он гипотетически представил себя  бесплотной тенью, покинувшей мир, стоящем «у райской границы» и слушающей обращённые к себе суровые и самые главные для живого человека вопросы: «Как называлась работа твоя?», «Что было верой и долгом твоим?», «Что было жизнью минувшей твоей?». И на все эти вопросы у автора был готов, по сути, один, лишь слегка варьируемый твёрдый ответ. Он оставался верен в своей жизни «стихоСЛОженью», «стихоСЛУженью», «стихоСРАЖенью». И действительно, эмигрировав в Израиль в 1972 г., Алон писал стихи, пел их под гитару, выступал с концертами. В 1985 г. он приехал в Нью-Йорк погостить к своим друзьям, где в случайно вспыхнувшей стычке с преступниками проявил отвагу. Свидетели говорили, что он мог бы остаться в живых в той ситуации, если бы подумал о собственной безопасности. Тридцатидвухлетний Александр Алон, говоря словами его стихотворения, «предпочёл быть названным в сводках потерь», но одновременно «вписанным в списки за удаль». Это было его живое, не на бумаге, «сраженье»-долг, как он его понимал.

Автор кандидатской диссертации о творчестве И. Бродского, культуролог, переводчик, журналист из Тбилиси Инна Кулишова (род. в 1969) понимает мастерство сочинителя как сверхинтуицию, как способность «навечно выйти за пределы зренья». Это путь к тому, чтобы найти «и вросшие и в жизнь, и в смерть слова», которые настолько осязаемо живые, что «дрожат немного от прикосновенья» («Что ближе: вечность или океан?»).

На ту же тему пишет москвичка Нина Королёва (род. в 1933) в стихотворении «Не писать ни о горестном, ни о плохом...»: «Только то, что записано будет стихом, / После смерти останется жить».

Эти строки о значении искусства слова для бессмертия принадлежат той самой Королёвой, чьё талантливое стихотворение-реквием «Оттаяла или проснулась?» о казни царской семьи, тихо проскользнувшее при советской власти в ленинградский журнал «Аврора», вызвало цензурный скандал. Важно обратить внимание на то, что предшественницей Королёвой в этой теме, о которой Нина не могла знать, была юная поэтесса русского Китая, эмигрантка первой волны Нина Завадская, чьё трагически-надрывное стихотворение «Ночь на 17-ое июля» помещено в нашей антологии.

Эмигрантская проза в антологии также затрагивает тему о роли и назначении искусства слова. Этой теме посвящен реалистический рассказ прозаика и поэтессы из американского г. Сент-Луиса (на Западе с 1992) Ларисы Матрос «Степью лазурною, цепью жемчужною…».

О вере и преданности творчеству, любимому русскому языку, поворачивая тему разными гранями, интересно, нетривиально написали и такие авторы антологии, как Л. Алавердова, Р. Бальмина, М. Беркович, В. Добин, М. Жажаян, Я. Торчинский, А. Майбурд, М. Гарбер, Л. Ланский, Г. Марговский, Ж. Чуприна, Б. Филиппов, И. Елагин и др. Думается, что концовкой, лишь условно подытоживающей эту тему, в принципе не имеющий «конца», можно считать афоризм  из стихотворения режиссёра Михаила Польского (род. в 1952, эмигрировал из России в 2000) «Пока есть надежда». Афоризм поэта обращён к миру с ответственным  призывом, в подтексте которого запечатлена евангельская мудрость Иоанна: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»: «Возьми этот мир, сотворённый по Слову из Слова, / И песней своей в заповедное Слово верни».

 

Пьянящая свобода творчества

Ныне на полях и нивах русской литературы всходят по преимуществу произведения лирические, нередко окрашенные философскими, бытийственными смыслами. Интенсивный лиризм никогда не уходил из серьёзной русской литературы. Напор лирической стихии продолжает нарастать в ней последние десятилетия (хотя времена изменились, ощущает это явление нынче, к сожалению, не широкая аудитория читателей, а лишь узкий круг профессионалов). Нынешний всплеск связан у авторов, пишущих на русском языке, с реально наступившей для них эпохой персонализма, с реакцией литераторов на освобождение от советского, партийного указующего перста. Эмигранты познали это чувство вымечтанной с юности творческой свободы, когда покинули родные пенаты; жители метрополии – после распада СССР, конца беспощадно-полицейского режима (хотя последние тревожные сводки, увы, говорят о движении России вспять, к возврату прошлого). У художников-эмигрантов на Западе появилось внутреннее свободное пространство, чтобы заглянуть в себя, по-новому открыть своё «я», углубиться в процесс самосознания.

 

Философское осмысление мира

Дух и материя в состоянии непрерывного развития. Художники, может быть, как никто, остро чувствуют неразрывную связь мира человека и мира природы. Процесс самосознания тесно связан с попытками осмысления универсальных законов бытия и мироздания. Авторы антологии особенно часто пишут об одном из этих законов – о времени-пространстве – той субстанции, которая поддерживает равновесие нашего мира. Воссоздавая в поэтических образах движение времени и его направленность, они обращаются к образам природы, стараясь «поймать», удержать в слове момент настоящего (хронологического) времени и момент его неизбежного «старения», превращения в прошлое. Талантливы, точны, красивы стихи о ходе времени у архитектора и художника из Казахстана Серика Кульмешкенова, который живет на Западе с 2000 года(«12 мая», «Август-Моцарт»).

 

Обычный день... Один

Из первой сотни тысяч дней моих,

Оставшихся в былом,

Не вписанных в страницы дневников,

Которые (как жаль) я так и не завёл...

Пока сей день в пути <...>                        2002, Рочестер

 

Поэтам, которые находят в ощущении хода времени-пространства почву для поэтических размышлений, удаётся, с одной стороны, отразить (чаще всего с помощью картин природы) физическое линейное время, подвластное органам чувств каждого человека, с другой стороны, каждый из них создаёт свой индивидуальный образ времени, в котором горечь от неизбежно уходящего времени, желание как можно больше успеть в жизни  или благодарность за то, чем короткое время жизни одарило. Интересно сравнить два различных поэтических решения этой «вечной» темы  у авторов антологии двух эпох, двух поколений:

 

ПРОХОДИТ ВСЁ...

 

Проходит всё, и нет к нему возврата, –

Жизнь мчится вдаль, мгновения быстрей.

Где звуки слов, звучавших нам когда-то?

Где свет зари нас озарявших дней?    (Даниил Ратгауз)

 

ПРОГУЛКА

 

Вначале было Слово

Гудел металлом Логос

Преобразуя Хаос

В горниле Мирозданья

Во Время и Пространство.         (Кира Сапгир, Париж)

 

Перед нами два воплощения образа времени-пространства, передающие динамику воплощения этой художественной темы. В сентиментальном стихотворении«Проходит всё...»эмигрант первой волны Д. Ратгауз (1869-1937) следует романтической традиции ХIХ века. Кроме того, в его стихотворении обнаруживаются реликты поэтики скорбной кладбищенской эпитафии (увядший цветок, отгоревшая заря...). Он как бы, хоронит, оплакивает время. Краткий стих Киры Сапгир (эмигрировала во Францию в 1978 г.) продиктован философским мышлением, современным строгим и жёстко лаконичным стилем. В основе её произведения – мысль о возникновении Мирозданья и Времени-Пространства по воле Творца. Отсутствие знаков препинания  в стихотворении Сапгир – часто встречающаяся сегодня особенность поэтического произведения, восходящая к футуризму.

Современному сознанию свойственны не только утверждения, но и сомнения. Опираясь на тот же евангельский источник, что и М. Польский, и К. Сапгир, журналист, переводчик Григорий Марговский (род. в 1963, в США с 1993) предлагает свою, не лишённую горькой иронии, интерпретацию древнего текста. Он задумывается над тем, что будет, если в созидательную волю Творца «восхлынет» разум землян:

 

...Вот сказано: «Вначале было Слово»,

А что как Слово будет и в конце –

И в рай восхлынет языка земного

Концепция, концепция, конце...

                    («Стихи, сочинённые в подземке», 2002)

 

Загадочная строка о Слове, которая открывает Евангелие от Иоанна, влечёт своей глубиной многих наших авторов. Ещё одно своеобразное толкование этой мысли находим у кандидата технических наук, автора мюзиклов, пьес, опер Михаила Садовского в его, не лишённом мистических красок, рассказе «Демьянова скрипка»: «Звук никогда не умолкает. По законам физики – да. По законам памяти – нет. «Вначале было слово». Это когда оно вышло из звука, когда ещё писать не умели, обозначать его. Потом кликнули: «Слово и Дело»! Древняя мудрость Иоанна подталкивает писателя к поискам связи устного с письменным, беззвучного со звучащим, личного с социальным, частного со всеобщим.

Мы видим, что и авторы прозаических произведений, напечатанных в антологии, вносят свой вклад  в осмысление пространства-времени. Особенно интересны художники, которые субъективно-остро ощущают всю громадность этого явления на собственном опыте. Лирические герои тонких, изящных рассказов «И дрогнул враг...», «Шарики», написанных программистом из Филадельфии Яном Гамарником (род. в Киеве в 1967), воспринимают вселенское время, как величину драматическую, тесно связанную со смертью. Приводим фрагмент рассказа «Шарики», напоминающий стихотворение в прозе:

«Примерно раз в полгода выпадает на долю отца такая ночь, когда он ощущает это страшное необъятное измерение, эту странную букву «t», умноженную саму на себя в формуле свободного падения. Он чувствовал её уже в восемь лет, когда, листая  энциклопедию с лицами политиков и полководцев, вдруг понял, что смертен, как и эти бывшие люди, превратившиеся в изображение на плотной бумаге... Но был когда-то самый первый миг этого необъятного чувства времени, необъяснимого ощущения самого печального мирового направления».

Касаясь фундаментальных законов земного бытия, художники, вместе с тем, осознают, как глубоки тайны этих законов, как ограничены человеческие возможности познания:

...И я дошёл до завершенья круга,

Где никакой печали не тая,

В тоске предснежной заливного луга

Читалась безнадежность бытия.

                                                (Валерий Судакин, 1987)

 

О состояниях души, навеянных круговоротом природы, независимыми от воли человека космическими или земными  явлениями (метелью, солнцем, дождём, облаками, звездопадами, весенним цветением...), приобретающими в художественной ткани произведения символически-философский смысл, помещены в антологии стихи А. Боднича, Е. Рейна, Д. Бобышева, А. Чижевского, Б. Ахмадулиной, Ю. Бердана, А. Никитина, Ниэль, А. Офенгейма, И. Лёгкой, К. Гамарник, М. Фокса, М. Школьник, Ф. Чечика и др. В импрессионистических (часто исповедальных) стихах этого ряда большую роль играют приёмы одухотворения и персонификации явлений природы, метафоричность, ассоциации, сны. Здесь присутствуют бинарные семантические оппозиции: небо – земля, свет – тьма, рождение – умирание, сиюминутное – вечное. Писать так в русской поэзии и принято, и традиционно, и... прекрасно. Наши классики тому порука.

Поэты европейской традиции в своём стихосложении отличаются от восточных художников. Это отличие особенно заметно в стихах о времени-пространстве. В отличие от европейцев, в классической восточной традиции сознательно отодвинута, уведена в подтекст индивидуальная, личностная, эмоциональная окраска времени-пространства, зато всегда присутствует незыблемое время «вечности», соотнесённое с мимолётным или обыденным проявлением жизни, торжествует мудрая недосказанность.

Научиться видеть мир, а, главное, думать, размышлять в духе древнекитайских философов, очень нелегко. Татьяна Аист училась этому много лет. В Америке она подружилась с Иосифом Бродским, которого издавна манила старинная китайская традиция. О том, как Иосиф и Татьяна, воодушевляя, подбадривая и подтрунивая друг над другом, какое-то время вместе с помощью телефона учились переводить классические китайские стихи, Аист написала в своей замечательной статье «Иосиф Бродский – переводчик с китайского» (См. «Побережье», 2000, № 9). Результатом этой учёбы и одновременно литературной игры явились два их параллельных авторских четверостишия, условием создания которых было преодолеть своё русское и европейское поэтическое «я». Интересно сравнить стихи Бродского и Аист, помещённые в антологии, принимая во внимание, что в двух первых строчках поэты, не сговариваясь, совпали:

 

Быстро растёт бамбук.             Быстро растёт бамбук,

Ещё быстрее река.                    Ещё быстрее река.

Волны несёт на юг                   Яблоня ярко цветёт,

Сквозь заросли бамбука.         Ярче – Луна.

               (И. Бродский)                                  (Т. Аист)

 

Знание китайской философии и поэзии помогли Аист воспроизвести восточное видение мира. Бродский, используя элементы китайской поэтики, создал выразительный стих, но до конца, по-моему, восточной традиции его импровизированное четверостишие всё-таки не отвечает.

Даже такие своеобразные стихи, которые настояны на древнекитайской поэтической традиции, всё же продиктованы незыблемо-традиционным восприятием пространства-времени. Казалось бы, других подходов в литературе к этой теме быть не может. Между тем, художественный опыт кандидата философских наук, культуролога Марка Итина из Флориды доказывает обратное.

В нашей антологии помещён оригинальный рассказ Итина «Девушка с красной книгой» с интригующим подзаголовком «Сюжет-загадка о случае, судьбе и возможных мирах». Особо подчеркнём, произведение не имеет отношения к научно-фантастическому жанру. Это рассказ философский. В нём мы узнаём о необычайной любви итальянского философа, которая внезапно вспыхнула к молодой попутчице в вагоне американского поезда, и о необычайной интеллектуальной форме выражения этой любви учёным, который пробыл в обществе девушки в общей сложности только двадцать пять минут, ещё минут пять видел её лицо и ещё минуту-две с ней говорил, но девичий образ настолько запечатлелся в его сознании, что он «сразу узнал в ней возлюбленную своей мысли», воспринял встречу как «подарок СУДЬБЫ». Учёный у Марка Итина понимает концепцию судьбы не как роковую предопределённость, а как способность человека «испытывать судьбу своеволием» (Михаил Эпштейн). И хотя учёный не успел узнать ни имени девушки, ни её адреса, ни даже названия толстой красной книги, которую она читала, однако свято верит в их предстоящую СУДЬБОносную встречу на страницах своего трактата, в лабиринтах своей мысли, в одной из возможных многочисленных вселенных, существующих согласно квантовой теории. Интересны в этом рассказе модели миров (мысле-образы), в которых могла бы произойти гипотетическая встреча мыслителя с девушкой. Новым для читателя является поэтизация научных положений теории квантовой физики с её догадками о существовании многочисленных вселенных, с её идеей возможной жизни человека НЕ в единственной вселенной, а в обширных, многочисленных пространствах (измерениях). Герой рассказа так интерпретирует свои возможные поступки в свете квантовой теории: «Где есть квантовая теория, там есть и надежда... Как заметил Борхес в рассказе «Сад расходящихся троп»: «Время непрерывно делится навстречу неисчислимым будущностям».... Согласимся, чтобы так вдохновенно войти в плоть научной гипотезы, с таким изяществом и корректностью сделать поклонника этой гипотезы сюжетным центром своего необычного рассказа, как это сделал Марк Итин, необходимо обладать не только гибким и многомерным восприятием пространства-времени, но и (на удивление для всех нас) принципиально иным способом мышления, чем тот, о котором речь шла выше. Интересно сравнить содержание рассказа Итина с содержанием ответа Иосифа Бродского на вопрос Т. Аист, как бы поэт хотел прожить жизнь: «Если уж совсем серьёзно, проживал бы бесконечное количество жизней одновременно в разных точках пространства», – сказал Бродский, явно обнаруживая своё знакомство с современными научными теориями. Так различные материалы антологии неожиданно вступают в диалог друг с другом.

 

Образы памяти, которые властвуют над временем

Время-пространство могущественно, однако у него есть свой антипод и соперник ещё более могущественный. Это – человеческая память. «Сущность памяти – в спасении образов жизни от власти времени. Не сбережённое памятью прошлое проходит во времени, сбережённое – обретает вечную жизнь. Память никогда не спорит со временем, потому что она над ним властвует, – замечательно написал о свойствах памяти русский философ и культуролог Ф. А. Степун, высланный в 1922 г. советским правительством вместе с другими лучшими учеными России за границу на «философском пароходе». Колодец памяти – древний и неиссякаемый  источник, который питает литературное творчество во всех его аспектах, темах, жанрах, формах. Принято различать историческую память, культурную память, «память сердца»; так называемую, ностальгическую память... Деление это, разумеется, очень условно и типы памяти нередко соприкасаются и пересекаются друг с другом, «входят» друг в друга.

В антологии историческая память лежит в основе рассказа «Прощание с Европой», написанного историком и переводчиком, автором более двадцати книг Львом Рубинштейном. В своём повествовании писатель (эмигрировавший в США в 1981 г.) пластически объёмно воссоздаёт образ знаменитого нидерландского философа ХVII в. Бенедикта Спинозы – волевой личности, независимой в своих идеях, обгоняющих время.

К нашей исторической памяти апеллирует эпическая поэма «Кирилл Радищев» эмигрантки первой волны Марии Николаевны Веги, впервые опубликованная в антологии. Именно историческая память взывает к нам со страниц этого произведения, где с благородным пафосом повествуется о гибели во время Второй мировой от рук фашистов Кирилла Радищева – выпускника Сорбонны, Сержанта Французского Сопротивления, правнука русского писателя и мыслителя А. Н. Радищева. Замечательны поэтический слух и зрение Марии Веги, услышавшей  и увидевший такую яркую деталь, которую до неё не замечал ни один (!) радищевед: «...ребёнок знал, что он – Радищев, /А назад читая: «Вещий Дар». Свою патриотическую поэму Мария Вега посвятила матери Кирилла, Софье Михайловне Радищевой.

Культурная память писателей обращена прежде всего к известным и важным для истории культуры фактам, сюжетам, именам, будь то музыка, живопись, скульптура, литература. В таком случае интерес к творцам культуры (равно и к плодам искусства, которые они создают) не скрывается, заимствования и цитаты, коли они есть – явны. Но существует и другой вариант пользования общекультурной копилкой, когда авторы прибегают к скрытым и «превращённым» цитатам, аллюзиям, реминисценциям, ассоциациям. Иногда эти реминисценции вполне прозрачны, но плохо, когда стихотворения без авторской подсказки превращаются в ребус, рассчитанный только на посвящённых.

Историк-японист и литературовед Василий Молодяков (род. в 1968 г.), знающий пристрастие современных литераторов к цитированию, сформулировал для них славный совет:

 

...Слогом Цезаря и Тацита

Повествуя о былом,

Утешайте нас цитатами

О великом и простом.              («Расколотое зеркало»).

 

Однако в этом случае и сам Молодяков не удержался от ссылки на древнеримские имена, требующие пояснения. Если Тацит известен как историк Рима, автор «Анналов», то Цезарь – как великий полководец. Чтобы понять, почему эти фамилии стоят рядом в стихотворной строке о «слоге письма», надо вспомнить, что Цезарь – ещё и автор «Записок о галльской войне» и «Записок о гражданских войнах».

Стихотворные и прозаические тексты, демонстрирующие связь с культурной памятью, свидетельствуют о широкой эрудиции авторов антологии: «Вильяму Шекспиру» Н. Завадской, «Лучиано Паваротти» В. Синкевич, «Старый Ной», «Письмо Горацию», «Ты и вправду Малыш?» (вариация литературной сказки А. Линдгрен о Малыше и Карлсоне) Л. Некрасовской, «Люблю я женщин на полотнах Ренуара» И. Саниной, «Четыре года Артюра Рембо» А. Габриэля, «О, пастернаковский февраль!» М. Гарбер, «Мефистофель» Антокольского» М. Ремпеля, «Музей Родена» В. Рахмана, «Мир Абрама Архипова», «Няня» (из цикла «Михайловские окрестности») Н. Сарафанникова, «Встреча с Пушкиным» Л. Матрос, «Собор Гауди в Барселоне» (из цикла «Испанские мотивы») Б. Гольдберга, «На смерть АнатоляФранса» В. Иванова, «Два Брейгеля», «На выставке Малевича» М. Кучинской и др.

Обращение к культурной памяти – это вовсе не бесстрастное информирование читателя, простой пересказ известного, это создание своего образа, своего переживания, своего оригинального понимания прочитанного и увиденного, это приобщение читателя к «записанному во всемирном знании» (М. Садовский). Предлагаемая в антологии проза справляется с этими задачами с большой тщательностью и любовью. Вместе с В. Аксёновым мы приезжаем в Израиль и его глазами видим святые места, связанные с Христом («Храм», «Долина»), вместе с М. Кублановым попадаем в Армению («Дорога на Гегард»), вместе с К. Сапгир бродим по улицам Парижа, с любопытством вглядываясь в фасады и фронтоны парижских зданий, щедро украшенные скульптурами нимф, сильфид, богинь и муз («У ней такая каменная грудь...»), вместе с Е. Маниным знакомимся с до обидного малоизвестным композитором, блестящим «королём танго» Оскаром Строком («Танго»), вместе с Т. Аист (и её героем-хористом Юрием Голуба) переживаем страсть к коллекционированию пластинок с записями божественной Марии Каллас («Всё, или почти всё, о Марии Каллас»), вместе с М. Садовским (и его героем, пенсионером Демьяном Павловичем) проникаемся божественной красотой и глубиной звука коллекционной скрипки Страдивари («Демьянова скрипка»), вместе с Е. Жиглевич постигаем глубину детской души, способность этой души интуитивно и безмолвно чувствовать взрослое одиночество, переживать беспредельность смысла тютчевской поэзии («Есть в осени первоначальной...»).

Культурная память многогранна. Она включает в себя в том числе и национальные традиции кулинарного искусства. Наверное, захотят превратиться в записных гурманов те, кто прочтут «вкусно» написанный очерк Н. Павловой «Сыр-бор по-итальянски», грустно улыбнутся те, кто отведает «русскую» еду вместе с А. Генисом («Княгиня Гришка. Русский ресторан за границей»), и согласятся с его утверждением, «что кухня России не беднее её словесности».

В университеты культурной памяти, чтобы позаимствовать у неё и одновременно обогатить её, приходят авторы всех жанров. Самый прямой способ приобщения к литературному «чужому слову» – цитирование. Мы уже сталкивались с ним, когда анализировали случаи ссылок наших авторов на суждение «Вначале было Слово...» из ветхозаветной книги Проповедника Екклезиаста.

В стихотворении Н. Мальцевой «Подловило, растравило...» встречаем две неполные цитаты из Пушкина: «то заплачет, как дитя» («Зимний вечер») и «Мчатся тучки...» (вместо пушкинского «тучи») –«Бесы». Обе цитаты легко узнаются. Однако к прямому цитированию авторы прибегают нечасто. Более характерна техника неявного обращения литераторов к «чужому слову», особенно очевидная в поэзии. Вчитываясь в стихотворение И. Витебского «Моё время уходит, дорогой пыля...», узнаём есенинские образы «берёзовых рощ», «небесной просини», есенинскую интонацию («Ничего не забуду, что было со мной, / Ни о чём никогда не заплачу»), хотя имя поэта, образы которого наследует, Витебский не называет.

Существуют разные ступени присоединения, приобщения предшествующих текстов к собственному, но они чаще всего требуют от читателя самостоятельного узнавания, «разгадывания» авторской техники:

 

...За шторой время

кидать каменья, легка рука,

за ней не все ли

три измеренья в длину гудка?

                  (Елена Дроздова «На шторе тени...»).

 

Перед нами пример едва угадываемой видоизменённой строки «Время разбрасывать камни, и время собирать камни» из ветхозаветной книги «Екклезиаста, или Проповедника» без намёка на источник. Тот же образ, но куда более явственно, употребляет в стихотворении «С ярмарки» Нина Королёва, которая пишет о множестве своих жизненных проблем. При этом Королёва «перелицовывает» смысл библейской фразы. Екклезиаста, который учил разбрасывать символические «камни» в начале жизни, собирать их – в конце. У Королёвой в тексте предложена обратная последовательность событий:

 

...Прошу у Бога – малых радостей,

Обиды прошлые прощу…

.......................................

…Ну, что ж, пора

Как видно, камни мне разбрасывать! –

А камней – целая гора!

 

Гораздо чаще наши авторы обращаются к «чужому слову» литераторов, чьи произведения, не столь от них отдалены по времени создания:

 

...Дом, работа, творчество, судьба.

Круг, прямая или треугольник?!

Может, ты и выдавил раба,

Только ты пожизненный невольник

               (Михаил Мазель. «Кафе «ANY WAY»)

 

Выражение «выдавливать по капле раба» содержит письмо Чехова к А. Ф. Суворину от 7 января 1889 г. В стихотворении Мазеля мы встречаемся со случаем «переливания» этого известного, хотя и не дословно процитированного, высказывания из эпистолярной прозы в поэзию.

Педагог и психолог, кандидат филологических наук Леонид Школьник (род. в 1947, в эмиграции с 2000 г.), известный тем, что в 1960-е гг. примыкал к московскому объединению СМОГ (Самые МОлодые Гении), в своём стихотворении «Был выбран наш парк, как кусочек на пробу...» не цитирует источник своей литературной ассоциации. Он лишь напоминает читателю содержание рокового эпизода из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» (Аннушка разлила масло), уверенный в абсолютной прозрачности своей аналогии:

 

Я слышу привет с Патриаршего пруда,

Там масла бутылка уже разлита.

Сегодня любая играет причуда –

В природе простуда. И проба снята.

 

Как и Л. Школьник, поэтесса Ирина Гутман не называет произведение, которое присутствует в подтексте её замечательного лирического стихотворения. Она  даже и не намекает на то, как оно называется. Читатель сам из скупой, лаконичной образной ткани стиха должен восстановить источник – роман Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи»:

 

Тишина...

Тишина звенит за окном

Цикадами,

Как струна,

Как струна, что сорваться должна,

Как душа, что у пропасти на краю,

Где ни ржи.

Только поле удушливой лжи...

Захлебнуться, проснуться, прожить...

 

Ещё один способ приобщения чужого произведения (литературного, живописного, музыкального) к своему называется парафраз. К поэтическим парафразам прибегает Борис Гольдберг, обыгрывая в своём стихотворении содержание живописных работ Марка Шагала:

 

Месяц ранний из облака вышел,

Метеоры проносятся вскачь,

Слышно, как у Вселенной на крыше

Вдохновенно играет скрипач.

 

Звёзды яркие снова и снова

Пробиваются сквозь облака.

И шагаловская корова

Мчится в небе к созвездью Быка.

 

Широкий литературный кругозор позволяет нашим авторам нередко в одной строфе или в одном стихотворении отсылать читателя одновременно к нескольким источникам «превращённых» цитат, как это дерзко делает, например, Катя Капович (эмигрантка с 1990 г., живущая в Бостоне):

 

...И дыма отечества нет без огня,

который спалил бы отечество это.

Кому-то полцарства, кому-то коня,

а нам – скорой помощи дайте карету.    («Зимняя ода»)

 

Реминисценции Капович одновременно отсылают читателей  и к популярной пословице «Нет дыма без огня», и к двум знаменитым драматургическим произведениям: комедии «Горе от ума» А. Грибоедова («И дым отечества нам сладок и приятен», «Карету мне, карету!») и драмеВ. Шекспира «Ричард III» («Коня! Полцарства за коня!»). Остроумное столкновение афористических выражений, их переосмысление в стихотворении Капович, создаёт новый, неожиданный и оригинальный смысловой синтез.

Любит играть «чужим словом» В. Аксёнов. В стихотворении «Класс Америка» он, со ссылкой на автора «чужого слова», цитирует – без кавычек – якобы пастернаковское определение книги («это кусок горячей, дымящейся  плоти»), а рядом пишет ерническое: «От себя добавим: Но отнюдь не бифштекс?». Однако цитата Аксёновым изменена. Дословно она звучит куда серьёзнее: «Книга есть кусок горячей, дымящейся совести...». Вслед за этим вступлением Преподаватель, от лица которого ведётся Аксёновым рассказ в этом написанном верлибром пространном стихотворении, непринуждённо объясняет содержание предстоящей лекции студентам колледжа: «Мы начинаем, господа, со слов Пастернака, / Автора романа «Доктор Омар Шариф»...». Так Преподаватель, двойник Аксёнова, в поисках гротескных красок нарочито-произвольно меняет название пастернаковского романа. Никак не оговаривая этой операции, Аксёнов переименовывает произведение и вместо фамилии Живаго ставит фамилию актера, исполнителя главной роли в киноэкранизации «Доктора Живаго», осуществлённой в Голливуде в 1965 году. Так в интересах гламурного эффекта «чужое слово» внутри произведения известного писателя юмористически переосмысляется, превращаясь в литературную игральную карту сверхсовременной  модернистской игры смыслами. У писателей первой и второй волн эмиграции изощрённые литературные игры с «чужим словом» встречались разве что в прозе В. Набокова.

От избыточного увлечения культурной памятью не случайно предостерегает доктор философии М. Сергеев в своём изящном и шутливом стихотворении «Плоды просвещения».

 

Память сердца

Когда-то Чехов сказал, что в его пьесе «Чайка» – «сто пудов любви». В нашей антологии, пожалуй, любви не меньше. Ведь крепка память сердца человеческого, пережившего, переживающего или мечтающего пережить это чувство, такое же драгоценное, такое же мало досягаемое, как сказочная Жар-птица. И прав был друг «Побережья», покойный киевский поэт Риталий Заславский, составитель антологии «100 поэтов о любви» (Киев, 2002 г.), когда подчёркивал в предисловии к своей  книге, что любовные отношения «при всей, казалось бы,  бесконечной повторяемости – неповторимы».

Неповторимы и бесконечны попытки писателей зафиксировать в слове, может быть, самое главное, чем жив человек, на чём земные рай и ад держатся.

О грандиозном чувстве любви, объемлющем всю жизнь и всё творчество человека, прекрасно написал молодой Юрий Олеша в своей малоизвестной ранней символистской поэме «Беатриче». Поэма торжественна так же, как мысленный диалог за чертой бытия Данте с Творцом:

 

...Он (Алигьери – И.П.) так сказал:

«Как к Господу, умерши, прихожу...

– и спросит Он: «Чего тебе я не дал?»

«Что мне хотеть? – тогда Ему скажу, –

раз я любовь великую изведал»…

 

Духовная высота любви Данте к Беатриче, которую сохранила культурная память человечества, является для смертных образцом, идеалом. Но если отблески  её лучей упали на вас, постарайтесь не растерять, не расплескать даже «малой доли своего чувства», – заклинает Евгения Жиглевич, обращаясь в стихотворении «Императив» ко всем любящим: «О люди, люди, люди!/ Не говорите о любви...». Она учит «не говорить даже с нутром своего сердца». Её завет: «Не говорите. Молчите. Любите».

Непоколебимуюверу «в любовь навсегда» воплотил поэт Русского Китая Георгий Гранин, навсегда оставшийся в этом стихотворении, в этой земной жизни двадцатилетним:

 

Несмотря ни на что:

    Через сумерки буден,

       Через тысячи лет –

          На ветру, без огня, –

 

Несмотря ни на что! –

    Никогда не забудешь,

      Никогда не простишь,

          Не отвергнешь меня.

 

Многообразие любовного чувства удалось раскрыть многим авторам нашей антологии. О светлом прологе любви южной лунной ночью, вблизи моря, написал А. Боднич: «... я больше не смогу/ сказать прощай, тем более забыть/ движений цепь, переплетений нить, её тепло и волосы волной» в стихотворении «О этот запах! Южный вкус ночей...». Отзвук пастернаковской поэзии угадывается в этом стихотворении.

О счастливом единении любящих написаны «Элегия» Я. Торчинского, «Золотой самородок» В. Урина,«Отражение жизни» Э. Фридмана, «Ты столько раз мне объясняла всё» С. Ярового, «Я пойду за тобой» А. Алейника... Об оттенках, полутонах и противоречиях любовного чувства написали Б. Коплан, Л. Озеров, Д. Шраер-Петров, В. Рахман, Д. Стрижов, М. Канова, В. Лихтер, Ниэль, Лев Ленчик, М. Шраер, И. Витебский... Большинство этих стихотворений являют собой напряжённую лирику, однако в сей ряд, очевидно, можно поставить притчевое сочинение А. Айзенберга «Кактус». В его иносказании лирический герой, прибегнув к ассоциации, уподобляет возлюбленную редчайшему «цветку любви» кактуса, чьё цветение «разбудит страсть в её крови». Тем же приемом пользуется И. Михалевич-Каплан, когда пишет о любимой: «Твое имя – / в желтых лапках пчелиных, / как пыльца переносится / на соцветия дивные».

К теме счастливой влюблённости (молодого недотёпы в похожую «на летучую птицу» девушку по имени Одри) можно отнести новеллу«Одри», которую написала живущая в Чикаго архитектор и прозаик ЛеГеза. Подобный тип вечно спешащей, вечно устремлённой к ведомой только ей одной цели, молодой героини, одарённой от природы  непобедимой женственностью, фантазией и легкомыслием, не нов в русской и западной литературе. Похожие женские образы, вслед за «Лёгким дыханием» И. Бунина, появились в «Весне в Фиальте» у В. Набокова, в новелле Т. Толстой «Огонь и пыль», в романе Х.-Т. Капоте «Завтрак у Тиффани»... Их героини, как и Одри, принимают как должное обращённое к ним искреннее чувство мужчин, не замечая прозы жизни, будто паря над ней, бессознательно-эгоистично ускользая от всяких обязанностей долга, семьи, любого обременения. Они и сами легки и необременительны, бескорыстны и ласковы. Образ счастливо устремлённой к своей мечте Одри – несомненно большая удача писательницы ЛеГезы.

К образу жизни таких «редких птиц», как Одри, душевно открытых, независимых и непредсказуемых, будто рождённых для любви и удачи, герой рассказа Павел, который «любил мыслить литературно», применил меткое определение «непереносимая лёгкость бытия». Здесь, уже в прозе, читатель сталкивается ещё с одним случаем присоединения к своему тексту «чужого слова», откровенно взятого в кавычки. И снова без разъяснения, что процитированная фраза – название известного романа чешского писателя Милана Кундеры (1968).

«Побережье» – отнюдь не чопорный журнал. Он чужд предрассудков. С его страниц перекочевали в антологию эротические стихотворения «Конец августа» Максима Шраера, «Говор пола» Елены Дроздовой. О духовных сёстрах древнегреческой поэтессы Сафо напечатаны стихи Полины Барсковой («Пуще всех голосов, прихотливей любых потерь...»), проза Татьяны Успенской («Я – Флоранс», фрагмент романа «Я вышла замуж в Америку»).

О потерянной любви, о любви-разрыве, любви-разочаровании, любви, «которая тихо ушла»; любви, «которая рушится, как обвал»... в антологии много стихов и прозы, никак не меньше, чем о любви счастливой. Может быть потому, что «счастье незримо», как пишет в своём чеканном по мысли и строю стихотворении «Отрицание грусти» Андрей Плахов, киновед и журналист, живущий в Москве. Счастливый человек не так жаждет излиться, как тот, у кого душа ранена расставанием, кому нужно остудить и ослабить, пережить боль разрыва, осмыслить происшедшее. Об этом стихи Н. Гольштейн, В. Лукина, М. Генчикмахер, А. Гозун, И. Гутман, А. Даена, К. Гамарник, Р. Прилуцкой-Гершберг, М. Чичиной, И. Тегедер, О. Родионовой, О. Русаковой, Л. Матрос, А. Габриэля, А. Авербаха.

В разделе прозы помещён спокойно-рассудочный рассказ о бывшей («потерянной») любви двух пар – «Встреча» (кандидата биологических наук Петра Ильинского, с 1991 г. живущего в Бостоне, работающего научным сотрудником Гарвардского университета). О женском одиночестве, о несостоявшейся любви-мечте – психологически тонкий и точный в деталях, пронзительно-грустный рассказ в медитативном стиле «Я жила в Париже»журналистки, университетского преподавателя и переводчицы с русского на чешский и на испанский Моники Згустовой, родом из Чехии, сейчас живущей в Испании. О тайне вечного притяжения-отталкивания женщины и мужчины друг к другу рассказ «Ночной блюз» Юрия Розвадовского, автора-исполнителя собственных песен, живущего с 1996 г. в Кливленде, Огайо.

Сочувствием к женским любовным драмам продиктованы остроумные пародии двух филадельфийцев – Игоря Киселёва и Михаила Сергеева. На острие иронии этих поэтов – мужской эгоизм:

***                                         ЖЕРТВА

 

Я себя сберегу                      Знай, родная, ты с поэтом

От житейских невзгод,        Связана мистически.

Я на юг убегу                        Любит он тебя при этом

От промозглых погод.          Тоже стилистически.

.....................................

Перестану дымить,               В единеньи гласных тонком –

Дав железный зарок,            Унисон звучания,

Буду черной кормиться        И живёте вы дифтонгом,

И красной икрой.                  Дав обет молчания.

..................................

Не сломаю хребет,                Подчинишь простосердечно

Объезжая коня,                      Мужу голос явленный,

Ибо знаю: тебе –                    Но воскреснет, и навечно

Не прожить без меня.            Он в стихах восславленный.

                                                 Вот чоудо!

        Игорь Киселёв                                  Михаил  Сергеев

 

Память сердца тиха и живуча. Она не врачуется от боли легко даже тогда, когда лекарство для врачевания  находит сам жаждущий исцеления:

 

Свой коротаю век

                              с надеждой терпеливой.

Сиротствует душа и мается,

                                                хотя

несчастная любовь

                           порой нежней счастливой,

ушедшая любовь

                             живёт, не уходя...

 

Лирический герой стихотворения Михаила Брифа «Свой коротаю век..», казалось бы, само терпение, само смирение перед собственной незадавшейся судьбой, но... нет. Это совсем не так! Во второй строфе стихотворения мы узнаём, что он молит провидение только об одной милости: «любовь мою верни...». Герой не может забыть о счастье любви, которое он узнал до разлуки, он мечтает о его возвращении.

Счастье любви, овеянное душевной близостью, многие обретают в супружестве, в милых сердцу домашних радостях. О поздней любви простых людей, пожилой итальянской пары – начальника полицейской части Джакомо и медсестры Лючии – написала рассказ «Лючия» прозаик и журналист, кандидат филологических наук  Ирина Чайковская из Бостона. Мастеровитый реалистический рассказ являет собой монолог-воспоминание Лючии, чья жизнь была подчинена крепкой вере в Святую Мадонну, самоотдаче ближним, чувству долга, труду. Лючия неотторжима от своего рода, дома, земли. Она корнями вросла в тот мир, где родилась. Лючия откровенна и в своём рассказе  о том, как её жизнь озарилось чувством счастья, которое она познала в замужестве. Все коллизии рассказа (от поворотов сюжета до малейших деталей) безукоризненно достоверны, так как узнаны писательницей во время её жизни в Италии. Основательность и надёжность натуры Лючии – полная противоположность натуре «летучей птицы» Одри.

Рассказ «Лючия» внутренне перекликается с коротким интимным стихотворением Алексея Алёхина «Простые вещи», с талантливым рассказом Давида Шраера-Петрова «Кругосветное счастье».Единые нравственные ценности – вот что роднит эти произведения.

Внезапная утрата, потеря горячо любимой жены, а вместе с ней внутренней духовной опоры и привычного домашнего круга – драма, о которой пишут два автора антологии: Вильям Баткин и Филипп Берман. В. Баткин посвятил «Светлой памяти жены» большой стихотворный цикл из семи стихотворений «Без тебя я живу», Ф. Берман – краткий лирический этюд в прозе «Белые кони» с посвящением «Асе».

Оба автора в своих произведениях искренни, исповедальны. Но каждый находит своё оригинальное художественное решение. Переводчик, инженер Баткин, который с 1996 г. живёт в Иерусалиме, воссоздаёт личное горе («Без тебя я живу ... тяжело») в контексте современной тревожной жизни столицы Израиля («Исмаил... рвёт уклад наших мирных крыш...») и своего присоединения к ортодоксальному иудаизму («...я шагнул к ортодоксам»). Такая патриотическая и социально-религиозная направленность произведения Баткина придаёт его циклу эпические черты. Наиболее лирично первое стихотворение цикла о минутах ухода любимой за черту жизни:

 

Обнимаю тебя –

Худобу угасающих плеч.

Но остатки тепла

Я в ладонях не смог уберечь.

Как сквозь пальцы – песок,

Словно в пропасть земную – вода,

Ты – надежды исток –

Исчезала в тот час навсегда...

 

Проникновенный этюд Бермана «Белые кони» воспринимается как белый стих, наполненный поэзией прошлой «любимой жизни», исчезнувшей для лирического героя навсегда. В этом эссе Берман – поэт и философ. Искусство поэзии, бытийственный взгляд на  мир позволяют ему увидеть личное горе как часть общечеловеческой трагедии – неизбежного круговорота жизни и смерти. «Это было время, когда эта божья жизнь входила в нас. Это было время, когда мы любили. Это было время, когда я любил Асю. И это время продолжалось долго, почти всю жизнь», – вспоминает лирический герой. И мы  снова слышим в этих фразах эхо слов Проповедника Екклезиаста: «Всему своё время... Время рождаться, и время умирать... Время плакать, и время смеяться... Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать...». Лирический герой задумывается над «вечным» вопросом: «Кто мы? Почему мы стали тем, кто мы сейчас?». «Но мы не знаем того, чего мы не знаем», – отвечает философ Берман. А поэт Берман заставляет нас поднять взор вверх, чтобы на краткий миг увидеть высоко в небе нашу прошлую жизнь, запряжённую четвёркой белых коней, которые как вечная надежда пролетают над землёй. И от этого прекрасного видения у нас, читатель, как и у автора  этюда, «щемит сердце».

О верности супругов «любви навсегда» написан благородно-сдержанный рассказ-быльЮрия Герта (1931-2003, в 1992 г. эмигрировал в США, жил в Кливленде) с сентиментальным, даже будто бы детским названием «Пусик» и «Мусик», вызывающем улыбку. По контрасту с названием рассказу предпослан эпиграф «... ибо крепка, как смерть, любовь» из ветхозаветной «Песни Песней Соломона». И название, и эпиграф не случайны. Поставленные в трагические обстоятельства Второй мировой войной, захваченные фашистами, супруги Любарские (это они называли друг друга ласковыми домашними именами) остались верны своей любви. На приказ немцев вышагнуть из рядов пригнанных на расстрел тем, «кто не есть еврей», не вышел русоволосый инженер Юлий Александрович, по рождению наполовину француз – наполовину поляк, не оставил одну в толпе обречённых свою смуглолицую жену-еврейку «с горячими, цвета пьяной вишни глазами». «Один его шаг... — вот и всё, что отделяло для него жизнь от смерти». Но он не сделал этого шага... Горькую и светлую память о чете Любарских сохранили друзья, один из которых и написал этот рассказ.

Москвич Александр Сальников, журналист и писатель (род. в 1963), хорошо знающий жизнь русской деревни, создал современный эпос «Деревенские похороны», герои которого говорят на истинно народном языке. Вся бесхитростная и крепкая привязанность к мужу бабы Марфы вылилась в её плаче над гробом мужа: «-Эх, Степан! Ну что же ты наделал./ Ты пошто меня оставил тут?/ Никому до стариков нет дела.../ Пусть меня с тобою унесут». Сердечная боль Марфы тем сильнее, что она усугубляется знаменитым абсурдизмом деревенской российской жизни. Читая Сальникова, мы вспоминаем «Тёркина на том свете» А. Твардовского.

Помещены в антологии и произведения, в которых речь идёт уже не о любви, а об её противоположности – антилюбви. Образы женщин лживых, корыстно--расчётливых находим в стихотворении известного русского учёного и поэта Александра Леонидовича Чижевского «Зачем лукаво ты глядела...», где появился лишь набросок такого женского типа, и в рассказе литератора, музыканта и графика-дизайнера Валерия Дашкевича (в США с 1993)«Свадьба», где подобный мещанский типаж раскрыт во всей его неприглядной сущности:

«Ленка...стала стягивать с себя измятый свадебный наряд и натягивать джинсы. Торопилась – скоро придут первые утренние гости, нужно их хорошенько «попарить», а вся родня ещё спит. Правда, основная часть денег была уже собрана и лежала в целлофановом пакете на столе. Серёгина мать вчера называла сумму, но... деньги любят счёт.

Ленка села за стол пересчитывать бумажки, а мужу сунула трёхлитровую банку с мелочью, «подметённой» с пола. Серёга угрюмо высыпал деньги в супружескую постель и стал сортировать монеты, складывая их в кучки. Серебро – к серебру. Медь – к меди...»

Такиечеловеческие образцы надолго остаются болезненными занозами в «памяти сердца» тех, кого судьба с ними сводит.

 

«Край родной не покидают,

C ним расстаются, как с судьбой»

Острее и больнее всего, наверное, память нянчит ностальгическую тоску по прошлому, по родине. Эта непростая тема редко задевает тех, кто живёт в своём отечестве, хотя, как известно, бывает и такое: «В своей стране я словно иностранец», – писал Сергей Есенин о себе в «Руси советской». Но такое самоощущение для человека, живущего на родине, – исключение, в то время как русскоязычные иммигранты, рассеянные по всему свету, отдавали и отдают этой теме много лирической влаги.

Первая и вторая волны эмиграции переживали драму разрыва особенно болезненно. Юная Н. Завадская родилась в 1928 г. не в России, а в Харбине. Девушка была погружена в безысходно-глубокую печаль: «...За что меня жизнь обидела?» – писала она в стихотворении «Мысли», сетуя на судьбу «грустить о своей стране», которую она не видела, «не знать той земли и родины, за которую умереть!».

К лирическому параллелизму прибегла Н. Тэффи, чтобы скромно пропеть свои ассоциативные строки, в которые вылилась её тоска по родине в стихотворении «Стамбул»: «Я не здешняя, я издалёка... / Я умею глубоко-глубоко / Затаить свой потупленный взор, / Чтоб не знали, как плачет далёко/ Лебедь северных, синих озёр».

Едва ли не последний поэтический голос талантливой представительницы второй волны В. Синкевич, живущей в Филадельфии, звучит в жёстком её стихотворении «Да, мы требовали очень много...», которое отдаёт горечью: «Мы уходим с земли, А земля чужестранная./ А своя жестока. И на тысячу вёрст/ разметала судьба нас, /одарила случайными странами – / знайте, путь наш был ох, как не прост.

Процитированные строки очень многое рассказали нам о душевных страданиях тех, кто вынужден был оказаться за пределами родной страны. Поэтому понятно христианское желание А. Казанцева «прикоснуться к душам тех, / Чьё бегство вовсе и не грех, / Чья ностальгия – непомерна, / Кого назвать я буду рад / Без фальши в голосе — собрат,  /Сестрой смогу назвать, наверно».

Долгие годы границы советской империи были заперты для эмигрантов. Самочинное невозвращение из официально-разрешённой командировки или туристической поездки за границу тогда квалифицировалось как государственное преступление. Напомним: статья 64 Уголовного кодекса РСФСР (подобные статьи были в кодексах всех союзных республик) формулировала такой поступок, как «измена Родине в форме бегства за границу». Толькодерзкие одиночки предпринимали смелые шаги, чтобы вырваться из клетки. Таким было легендарное бегство писателя и художника Олега Соханевича, который совершил, казалось бы, невозможное: переплыл на надувной лодке через Чёрное море в Турцию.

Третья волна покидала советскую Россию, когда уже существовали хотя и нелёгкие, но официальные пути отъезда. Одних выпускали (сначала испытав их долготерпение унизительным отказничеством), другие с трудом прорывались сквозь препоны, создаваемыеорганами КГБ, третьих за инакомыслие насильственно «выдавливали», выпроваживали из своей страны, лишали гражданства, превращали в изгнанников против их воли. Только четвёртая волна эмигрантов во времена либерализации Горбачёва и Ельцина обрела право цивилизованного отъезда. Нравственные и экономические трудности жизни в СССР, сознательный выбор отъезда из своей страны большинством эмигрантов не мог породить у них «чувство греховности» их поступков, тем более – «ностальгии непомерной». Тоска их догнала позднее. Тогда они бегство из советской империи воспринимали как счастливый билет, но неоднократно напуганные опытом предшествующей жизни, терзались страхами и тревогой о будущем. Об этом  эмоционально сильная притча Н. Банчик «Статус беженца»:

 

Статус беженца — вечный.

Возраст — тысячи лет.

Пусть сквозь мир бесконечный.

Нам нигде места нет.

...............................................

Что на землю взирать-то,

В небе наше гнездо!

…Выстрел грянул внезапно.

Снизу, из-за кустов.

 

Всякая резкая перемена прежнего образа жизни для людей в сознательном возрасте, даже если им посчастливилось освободиться из страны с полицейским режимом, – травма. Память авторов антологии запечатлела, можно сказать, мини-анатомию эмиграции, в которой отражены все этапы нелёгкого прощания с оставленной матерью-мачехой: сборы в дорогу («Сонет о сотруднице ОВИРа», М. Ромма, «Три медные ручки» В. Бушева, «Странники» Э. Тимофеевой; рассказ «Старые часы с боем» Е. Гейхман); вылет из аэропорта («Но тело своё я несу в самолёт, / Как будто на вынос – ногами вперёд», – П. Бабича); смятение в момент приземления в Новом Свете («Огромность неизвестного пространства, / Форм, мыслей, звуков, запахов, событий, / Сжимаясь оставляют пустоту. / Я словно в щели между двух миров...» – Е. Зеленюк), первые шаги вживания, врастания в новую жизнь (рассказ «Мой Бабель» М. Шраера), неласковая реальность нового существования («Я просто иду домой / По улице неродной...» Р. Бальминой, «Мало строк, на границе полночь...» и др. стихи А. Даена, целый ряд стихов из цикла «Ностальгия» П. Бунича), боль ностальгии (Ф. Гурт, Л. Фрухтман, Г. Садхин, «Птица» О. Замский ...), осмысление своего места в новой жизни (П. Бабича, рассказы «Встречи...» А. Виткина и «Кто боится крокодила» Г. Габая...).

Новоприобщённым к эмиграции на Западе понадобилось время, чтобы ощутить и понять то, что сформулировали П. Бабич («Я ещё не уеду отсюда – / Даже если приеду туда» и Ян Брайловский («...Край родной не покидают, /С ним расстаются, как с судьбой»). Была неожиданностью для многих «тоска проклятая», которая накатывалась внезапно: от стука дождя по крыше, завывания ветра, музыки гармошки в метро: «Всегда смеялся над другими – / Нью-Йорк рассеивал тоску, / и вдруг такая ностальгия...» (Ф. Гурт). Приступ острой тоски у одного из своих персонажей Сергея описывает А. Торин в рассказе«Особенности международной рыбалки»: «Ненавижу!— вдруг разразился рыданиями Серёга... Надоело! Ненавижу эти чёртовы выжженные горы, работу, дороги с вечными пробками, магазины с кондиционированным воздухом, озёра с крокодилами, гремучих змей, кубики с аборигенами внутри, эти компьютеры. Домой  хочу, снега хочу, не могу больше!».

Даже О. Соханевича, которым руководило жгучее стремление бежать из России, который «говорил: уйду навсегда!», не миновала мечта, «как прежде», войти в свой отеческий дом, увидеть российские «нивы полей, облака дождей над землёй»... Об этом в нашей антологии его стихотворение «неприметно текут года...» (автор, как многие другие современные поэты, пишет стихи без заглавных букв).

Если первые волны интеллигенции в изгнании тосковали более всего по укладу жизни в царской России – по принадлежности к старой культурной и религиозной по своей сути нравственной традиции, то эмигранты следующих поколений испытывали тоску по образу родной им земли.

Судя по стихам и прозе авторов антологии, боль ностальгической памяти становилась глуше или совсем исчезала у тех, кто сумел её избыть иронией, смехом, мудрым самоосмыслением. «Напрасно душу не трави, / услышав русской речи звуки. / Есть в жизни время для любви, /а также вечность для разлуки», – советует В. Бушев (за спиной которого маячит тень мудреца Екклезиаста). Научный сотрудник, героиня рассказа А. Виткина «Встречи...», научилась вспоминать прошлое «с приятной грустью», «но не жить в нём». У ироничного М. Шраера с годами появилось чувство своего родного дома уже на новой земле. Его лирический герой признаётся не без юмора: «Я наконец отвык от ностальгии, /я стал как все – соседи, остальные, / прохожие – я даже негром стал; /и уезжая, я скучал по дому,/ по Новой Англии – старинному парому, /плывущему среди гранитных скал». Ну, а некоторые эмигранты приняли новый мир как невесёлую данность: «...Решил себе, вкусив нью-йоркский смог, – скептично написал В. Дашкевич, – действительность – вполне достойный морг, / где нашим дням вполне достанет места».

С появлением мощных коммуникаций, с возможностью пересекать границы чужих стран в качестве студентов, современных служащих, сезонных рабочих, гостей, родственников, многочисленных и массовых групп туристов мир для бывших советских людей изменился к лучшему. У них исчезло чувство прежней насильственной изоляции. У нынешних молодых эмигрантов из России проблемы ностальгии нет. Именно под таким углом зрения прочитывается эпистолярный рассказ «Е-mаil» И. Михалевича-Каплана. У молодых – нет груза вины, разочарования и усталости старшего поколения эмигрантов, у них – энергия первооткрывателей неизведанного мира, жадность к новым впечатлениям, знаниям, чувствам, готовность к вхождению в западную жизнь. В 2000 г. журналистка и бард Мария Школьник (род. в 1975, в Америке с 1997) вопрошала в своём стихотворении: «Что же нас ожидает за ней, / За прикрытой побеленной дверью...» / И отвечала без колебаний: «Что бы ни было там – подойдёт, / Принимаю любые сплетенья / Мест, времён, словостиший и нот, / Полушёпотов, света и тени».

 

«Поэтом можешь ты не быть...»

Одной из основных черт русской интеллигенции, определившейся ещё в 60-х гг. позапрошлого века, была её повышенная политизированность. Интеллигенция свой пыл отдавала участию в политической борьбе, созданию произведений, отличавшихся высокой гражданственностью. Это свойство у художественной интеллигенции советского времени воплощалось у многих по зову души (вспомним поэзию Маяковского), патриотические стихи периода Второй мировой войны... Однако диктаторский советский режим, вовлекший народ в новые неслыханные формы рабства и принуждения, потребовал от каждого члена общества,от каждого художника предельной верности коммунистической идеологии. Активная политизация культурного пространства и насыщение его коммунистической идеологией доходило до абсурда, вызывала тошноту. Может быть, поэтому сегодняшний напряжённый интерес авторов антологии к «вечным темам» любви, смерти, одиночества; к религиозно-философским идеям («Тюрьма» Б. Казанского, «Пройдёт печаль, и грусть перегорит...» Р. Левинзон, «Успенье» Н. Мальцевой, «Благословен наш Бог! / И бог наших отцов...» И. Михалевич-Каплана и др.); к метафизическим сюжетам (стихи: «Майе»В. Берлина, «У гадалки»Е. Гейхман; рассказы: «Ворожейка» Т. Москалёвой, «Курица из Чернолесья» К. Сапгир, «Улица надежд» Т. Калашниковой, «Тёмное море» В. Вотрина и др.), является реакцией отторжения писателей от партийного руководства литературой, сведением счёта с прошлым.

Но всё же... При всех догматических издержках советской эпохи, талантливая гражданская литература, вдохновляемая пафосом общественного служения, далеко не потеряла ни в России, ни за её пределами своего значения. Изнаменитые (полемические!) строки Некрасова«Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданиномбыть обязан» не исчезли бесследно из сознания покинувших родину. И в русскоязычной эмиграции рождается поэзия и проза, следующая некрасовской традиции.

Авторы антологии стараются заново переосмыслить историю своей родины, обращаясь к самым страшным её страницам. В частности, к З0-ым годам ХХ века. Несколько писателей выбрали эту тему, и каждый воплотил её по своему. Эмигрант первой волны эмиграции, юрист по образованию, Даниил Ратгауз (1869-1937) написал ряд стихов в некрасовском духе, созерцая трагедию в России из Праги. У него преобладают оценочные трагические строки: «Какие дни, какой позор! /Кровавой мглой вся Русь объята»; «У нас коммуны нет, есть лишь грабёж и смута». Василий Аксёнов, соединяя в своём документальном рассказе злые стихи и прозу, рассказал о папке с документами из архива КГБ зэчки Евгении Гинзбург, арестованной в 1937 году («Досье матери»), тем самым раскрыв нам ещё одно из ранее запретных многочисленных свидетельств тоталитарной эпохи. В свете его рассказа наполнилась конкретными примерами реальность, о которой писал Ратгауз. Тему заплечных дел КГБ в своих страшных, в духе чёрного юмора стихотворениях развил видный представитель ленинградского андерграунда поэт Олег Григорьев (1943-1992), имевший не одну посадку, свидетель и жертва непосредственного общения с той самой могучей организацией: «– Какая профессия? / – Обмыватель трупов. / – Тоже нужное дело! – / Заметил дознатель мой. / – Пойди и обмой тело. / В камере душевой».

В своих стихах Григорьев продолжил традиции ОБЭРИУтов (Объединенияреального искусства), литературной группы 1927 – нач. 1930-х гг., обращавшейся в своей поэтике к алогизму, абсурду, гротеску...

Сорокалетнего Алекса Лурье (выехал в Израиль в 1992) тоже волновали процессы,  происходящие в советской России в эпоху сталинщины. В своём запоминающемся, остроумно задуманном рассказе с символическим названием«Чёрное пятно»писатель воссоздаёт судьбу  «маленького человека», винтика в огромной машинерии общества. Побывав в 1934 г. делегатом на съезде Победителей, этот потомственный пролетарий и член партии становится обладателем коллективной фотографии с САМИМ Сталиным. И тут с фотографией, на которую герой чуть ли не молится, начинает происходить что-то странное ... Что именно? Читатель узнает сам, а заодно и поймёт, почему ситуация этого рассказа, его финал перекликается со «Смертью чиновника» Чехова. Верность правде о кровавых 30-х годах, о преступных делах КГБ роднит произведения всех четырёх писателей, хотя они принадлежат к разным поколениям, прибегают к разным поэтикам. И, если  Ратгауз был современником событий, еслиАксёнов видел подлинные документы КГБ тех лет, а Григорьев – десятилетия спустя – сам был объектом насилия этой организации, то сила художественного воображения Лурье позволила ему показать эпоху так, словно он был её непосредственным свидетелем.

Гражданские стихи наших эмигрантов являются художественным рефлексом на войны, в которых справедливо защищала себя Россия, и на другие войны, которые сама она провоцировала. Это вовсе не героические стихи, это стихи-прозрения, стихи-покаяния. Борис Юдин (жил в Латвии, эмиг. на Запад в 1996) написал о неизгладимом чувстве страха голода, вызванным Блокадой Ленинграда: «Пили водку в теплушках солдаты / И Победу везли на восток. / Только мать всё боялась Блокады, / Недоеденный пряча кусок... / Этот страх и во мне шевелится». Павел Бабич, рождённый в 1933 г. в Ленинграде, тоже помнит свой город военной поры. Он (эмиг. в США с 1980) создал в 1994-м году стихотворный коллаж «Экран и память», в котором поставил рядом, соотнёс два своих коротких стихотворения с подзаголовками-датами «Обстрел (Ленинград, декабрь 1941 года)» и «Под Грозным ( 22 декабря 1994 года)». Коллаж завершается словами, в которых открыто звучит чувство вины: «...Я русский, и за вас / И за себя – за нас – / Мне стыдно».

Тонкий поэт и прозаик Катя Капович (эмигр. в США в 1990 г.) написала прозу поэта: «Пейзаж после кораблекрушения: бумага, ветер, туш» на тему, на которую редко пишут, – о потерянном поколении эпохи застоя, о слепых его метаниях; об искренних, но бесплодных попытках разидеологизированной молодёжи сопротивляться режиму в те глухие годы – «кипенье в действии пустом».

Обращаясь к различным периодам истории, авторы антологии ставили перед собой сложные художественные задачи. Прибегая к приёму персонификации, сложной развёрнутой метафоре, они вслед за Н. Тэффи («Портрет») создали обобщённый образ России. Если для Тэффи  родина, «умершая, как нищенка», однажды предстала в образе молодой красивой женщины, чей «портрет» – карту дооктябрьской России – она увидела в чужом доме, то для архитектора В. Стукаса, который родился в России, история Ленинграда персонифицировалась в образах Аничкова, Лебяжьего, Львиного и других знаменитых мостов, с каждым из которых связаны драматические события («Мосты»), а сама страдающая Россия предстала (на языке изощрённой метафоры) как «Большой больной театр Россия» – «филиал Голгофы», «вместительный анатомический театр»... Метафора у поэта родилась по ассоциации с Большим театром в Москве, известным местом зрелищ («Большой театр»).

Наиболее экспрессивный и мощный образ Руси среди авторов антологии создал кандидат биологических наук Сергей Яровой (эмиг. в 1994) в стихотворении «Государство» (1987) с эпиграфом из книги «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Радищева. Вослед Радищеву,  Русь здесь метафорически названа – «чудищем обло», которое «озорно и стозвонно»; «кровавым идолом». Это блестящее стихотворение теряет свои достоинства в пересказе и цитировании. Его надо прочесть всё целиком, чтобы им восхититься. Стихотворение сочинено автором за семь лет до эмиграции. Наши читатели, наученные в период застоя разгадывать подтексты, поймут, что свой обличительно-яростный монолог Яровой обрушил не только на российскую государственность XVIII века, но и на то же явление века ХХ-го.

Посвящая свои горькие мысли и чувства «стране моей» – России («Гитарный звук, / Разорвана струна...» Ф. Берман, «Парламент с варварской страны / не снимет бремени забот» В. Рахман, «Силы» Д. Бобышев) – эмигранты не теряли надежды на позитивные изменения на родине. Ещё Ратгауз в меру своих способностей продолжил традицию пушкинского послания «Во глубине сибирских руд...»: «Пускай бездарных страшен гнёт,– / Исчезнет мгла, растает холод / И яркий день взойдёт». Амбивалентность (от лат. ambo — оба и valentia – сила) как неизменное новое свойство сознания современного интеллигента ярко проявилась в недавно написанном стихотворении, живущего в Казани композитора, доктора философии Лоренса Блинова (род. в 1936 г.). Его прогноз будущего России («Сонет») не столь прост и однозначен, как у Ратгауза, но и не безнадёжен: «...А будущее—разве не светло? / А будущее – разве не ужасно? – / дилемма  наших дедов и отцов. / Россия хмурит древнее чело: / на прошлое взирая ежечасно, / шлёт в будущее молодых гонцов».

Оптимистично звучал взгляд на современную Россию у Жанны Дудукаловой (род. в 1961, эмиг. в США в 1989) в её стихотворении «Возвращайтесь в Россию», явно написанном ещё в пору первых, обнадёживших интеллигенцию, шагов страны по пути демократии: «...Великий народ... /Возвращайтесь в Россию, заступники и святые: / Ночь окончилась... Солнце без вас не взойдёт!.. ». В искренней убеждённости—подобно многим другим российским интеллигентам – в новом курсе страны, в глобальных исторических переменах автогероиня Дудукаловой громко провозглашает торжество близкой справедливости: «...Возвращайся, крестьянин, запуганный и раскулаченный... / Возвращайся, поэт, из-за проволоки колючей. / Возвращайся, солдат, похороненный в эту войну...  Поднимайтесь, убитые в Чехии, в Афганистане: /Наши дети оплатят кровавые ваши долги. / Возвращайтеся в церкви, поруганные да пустые – / Живописцы слепые, пророки...» .

Между тем, далеко не вся художественная интеллигенция  разделяла подобную восторженность. Ещё за два года до своей эмиграции в США (1999 г.) журналист, врач-психолог, доктор медицинских наук Виктор Каган (род. в 1943) написал в 1997 г. стихотворение, в котором жёстко прозвучало иное сознание, иная гражданская уже постперестроечная позиция:

 

Теперь – свобода вместо клетки.

Ещё – не бег. Уже шажки.

Засохшей крови злые метки.

И снова – красные флажки…

 

В этой творческой модификации стихотворения В.Высоцкого «Охота на волков» в подтекстовом иносказании явственно звучит неверие поэта в то, что воцарение демократов в бывшем СССР будет устойчивым. Каган выражает опасение, что вновь начнётся преследование («хмельной загон») инакомыслящих, оппозиционно настроенных уже к новому режиму.

Средство для манипуляции массами, очередной обман русского народа обещаниями свободы и свободы творчества увидела в новой демагогической пропаганде мудрая  Марина Генчикмахер (род. в 1962, на Западе с 1992 г.), которая зорко заметила, «как замолчала страна» Россия. В том же гражданском стихотворении «Александр Аркадьевич, как там Париж?» Генчикмахер афористически сформулировала двусмысленный политический закон: «...Неизменный закон, беспощадный, как стража:/ Нас свободою кормят, как рыбу водой. / Чтоб её оживить перед новой продажей».

Скептики и не поверившие в крепость новой, как бы демократической России, в искренность «пастыря нации» оказались правы. Вместо радужных надежд – разочарование. О новой реальности метрополии ядовито-насмешливо написал  в декабре 2000 года плодовитый поэт и переводчик, литературовед Ян Пробштейн (род. в 1953, эмиг. в США в 1989 году):

 

В России слово модное «элитный»

Для тех, кто не усвоил «элитарный».

Повязаны одной тусовкой сытной

Певец-делец и скульптор лапидарный.

……………………………………………

Народ немыт, несыт, но вечно пьян,

Он кается, и он же окаян.

 

Однако не только внутренние проблемы России занимали авторов антологии. Глобальное событие – катастрофа 11 сентября 2001 года, происшедшая в Нью-Йорке и явившаяся угрозой всему цивилизованному миру, оказалось в центре их внимания. Поэт и психолог Товий Хархур, который родился в Москве в 1972 году, учился филологии в Амстердамском университете, психологии – в Наймегенском университете, стал свидетелем катастрофы в Нью-Йорке, где учится в аспирантуре на факультете психологии городского Нью-йоркского университета. Его стихотворение «NYC. SEPTEMBEP, 13 th, 2001» отразило увиденное: «город замер/ улицы мертвы.../ серый дым /укрывает город /серы / лица людей / серы / плакаты /только лица на них /смеются /и теперь навсегда /лица/ пропавших людей». Структурное построение стиха, его ритм, предельный лаконизм передают трагедию происшедшего.

Феликс Чечик (род. в 1961 в Белоруссии), подобно Товию Хархуру закончил два вуза: Литературный институт в Москве, Институт славистики в Кельтском университете. Сообщение о катастрофе в Нью-Йорке застала его во время киносеанса: «...Сеанс обрывается на половине. И кинщик, которому не всё равно, печально вздыхает: «Такое кино!» Транзитом из сада эдемского в третье, объятое пламенем тысячелетье» (2003). Подобную оценку нашего тысячелетия находим и в стихотворенииизвестной израильской поэтессы, переводчицы Рины Левинзон: «Наш новый век, убийственный  и слёзный,  Как начался он, горечью слепя» («Я жду тебя до самого рассвета...»).

Рассеянные по разным странам, русскоязычные эмигранты создают образы городов, пригородов, в которых живут или  в которых побывали . В «бредень их памяти» попадают Париж, Рим, Флоренция, Болонья, Сан-Марино, Иерусалим, Яффо, Рочестер, Вермонт, Филадельфия, Барселона, Толедо, Вильнюс, Львов... И всё-таки больше всего стихотворений и рассказов об Америке (Может потому, что здесь самая большая русскоязычная диаспора? И большинство авторов антологии оттуда?). Мы узнаём из прозаических  и стихотворных произведений авторов антологии, как эмигранты и американцы работают («Путешествие на перроне» – Ю. Солнцев), учатся («Класс Америка» – В. Аксёнов), вживаются в среду («В Нью-Йорке» – Б. Ганкин, «...где твердыни тверды, хоть и рухнула пара...» – В. Дашкевич), предаются азарту («Атлантик-Сити» – С. Газман), служат искусству: «и выходит черный певец с белозубой улыбкой джаза» («Музыка в Нью-Йорке» – И. Михалевич-Каплан), отдыхают («Особенности международной рыбалки» – А. Торин), любят («Рыбьим глазом» – А. Даен, «Чёрный ход» – П. Барскова), предаются бесконечным сравнениям («...Но вспомнил Питер – / И озноб по коже...  / А полюбить другой мне не дано, / Хоть «Петербург» и «Питтсбург» / так похоже» из «Грозы» А. Шкляринского)...

Психологически выразительные, пластические объёмные характеры коренных американцев создали программист из Калифорнии А. Торин и инженер из Филадельфии Ф. Берман. В рассказе Торина «Особенности международной рыбалки» – это инспектор охраны парков, холодный формалист с замашками садиста, наслаждающийся своей властью, в рассказе Бермана «Две жизни» – полная противоположность торинскому типажу: сентиментальный добряк Сэм, вдовец, по велению сердца усыновивший двух русских мальчиков, один из которых без рук от рожденья. Усыновил, потому что велика его потребность в отдаче душевного тепла, любви. Если Торину для своего рассказа понадобилась строго реалистическая (в формах жизни) художественная фактура, то Берман использовал по преимуществу психологические и метафизические краски.

Верность правде жизни («ничего кроме правды») руководила каждым из писателей: Торин не стремился усугубить отрицательные черты в характере псевдогероя своего рассказа, подчёркивая в финале, что подобные персонажи  в американской действительности единичны. Берман старался не пересластить образ семьянина Сэма. Рассказ Бермана, казалось бы, далёкий от политики, служит убедительным противовесом антиамериканским настроениям, ширящимся в сегодняшней России.

В предисловии не раскрыты все аспекты опубликованных художественных материалов. Можно было бы (и надо бы) поговорить о юмористических рассказах и стихах (Аргуса, Майкла Дж. Никласа, А. Синдаловского, М. Азова, М. Сергеева...), о стихотворческих экспериментах и подражаниях авторов антологии (молениях, палиндромах, видиостихах, трилистниках, тактовниках, верлибрах...), о наших публикаторах... Но пора ставить точку.

В заключение нужно сказать, что наши авторыдуховно крепче связаны с Россией, чем с новыми странами проживания. Им небезразлична история их прежней родины и то, как развиваются события в ней сегодня. Сторонники демократии, свободы творчества и подлинной культуры, все наши авторы далеки от китча, опираются на фундамент великой русской культуры, ходят в её достойных учениках и последователях.