МАРИНА ГАРБЕР

 

«Киев. Русская поэзия. ХХ век» –

ред. Ю. Каплан, Киев: «Юг», 2004, 488 с.

 

Название этой антологии полно освещает ее содержание: перед читателем – не просто поэтическая антология, а антология формально обусловленного места и времени. Думается, что не многих читателей удивит сам факт существования русской поэзии Киева, ведь известно, что киевская земля щедра на талантливых поэтов: с ней связаны имена Волошина, Вертинского, Эренбурга, а из наших именитых современников, пожалуй, достаточно упомянуть Коржавина, Озерова, Мориц... В то же время, читатель, прежде всего, думает о большинстве этих и многих других имен участников антологии как о русских (или даже российских) поэтах. Сам Киев зачастую является лишь частью биографии поэтов, увы, малозначимой для рядового читателя. Однако, как следует из предисловия главного редактора антологии, киевского поэта Юрия Каплана и подтверждается в кратких биографических справках об авторах, от начала до конца сложного и полного потрясений двадцатого века, Киев являлся одним из важнейших поэтических центров, истоком нескольких литературных течений и местом зарождения многих творческих студий, клубов и объединений. И нельзя не оценить тот титанический и скрупулезный труд составителей настоящей антологии, собравших под одной обложкой не только стихи, но и любопытные сведения о бурной литературной жизни Киева. Многие биографические данные представленных здесь поэтов были найдены в личных архивах, редких каталогах и антологиях; некоторые биографии были уточнены и дополнены; а несколько поэтических подборок публикуются впервые. Поэтому не удивительно, что, едва увидев свет, настоящая антология стала библиографической редкостью.

Антология состоит их четырех разделов, озаглавленных искусно подобранными цитатами: «Поэзии оживший материк», «Питомцы киевского ветра», «Все соблазны южных смол», «И новый век, и день иной». В первый раздел вошли стихи поэтов, чье творчество тесно связано с Киевом. Так, например, здесь читатель прочтет стихотворения таких признанных мастеров слова как Семен Надсон и Бенедикт Лившиц, а так же наших современников, чье творчество известно далеко за пределами Киева – Николая Ушакова, Леонида Вышеславского, Евдокии Ольшанской. Первый раздел так же содержит несколько отдельных глав, уделенных поэзии украинских неоклассиков, участников литобъединения «Майна» и «Первого Эшелона», «Боярских мастеров» и киевского поэтического авангарда. Здесь же помещены русские стихи украинских поэтов, Максима Рыльского, Мыколы Зерова и Павла Филипповича. Широко представлены в этом разделе и поэты русского Зарубежья, как, например, Аркадий Рывлин, Лариса Щиголь, Игорь Михалевич-Каплан, Евгения Гейхман, Рафаэль Левчин, Леонид Даен, Ефим Чеповецкий. Во втором разделе помещены стихи «наших земляков», как пишет в предисловии Ю. Каплан, т.е. урожденных киевлян: Максимилиана Волошина, Александра Вертинского, Анатолия Штейгера, Льва Озерова, Николая Моршена, Ольги Анстей, Семена Гудзенко, Наума Коржавина, Валентины Синкевич, Юнны Мориц... В третьем – стихи поэтов, в чьем творчестве сыграл важную роль «киевский период», как, например, у Иннокентия Анненского, Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, Ивана Бунина, Николая Гумилева, Велимира Хлебникова, Давида Бурлюка, Саши Черного, Тэффи, Самуила Маршака, Владимира Нарбута, Ивана Елагина, Юрия Терапиано, Алексея Парщикова, Ирины Ратушинской. В особую главу помещены стихи трех «гостей»: двух поэтов, писавших о Киеве и о событиях, связанных с Городом, Бориса Чичибабина и Евгения Евтушенко, а так же одного из составителей антологии «Киевская Русь», поэта Ольги Бешенковской. Последний, четвертый, раздел посвящен даровитой и многообещающей поэзии молодых, из которых хочется особо выделить стихи Ирины Иванченко, Елены Москаленко, Юлии Веретенниковой и Юлии Богдановой (примечательно, что из пятнадцати представленных здесь авторов – двенадцать женщин, – что, возможно, когда-нибудь станет интересной темой для отдельного исследования).

Итак, в одни и те же разделы включены стихи не похожих друг на друга поэтов – Надсона и Рыльского, Волошина и Моршена, Анненского и Бурлюка. Критерий составления – не принадлежность к тем или иным литературным течениям и школам, а степень причастности к Киеву – причастности творческой, биографической, тематической. Кто-то родился и вырос в Киеве, кто-то учился и работал, кто-то гостил, кто-то писал о Городе... И только лишь в редких случаях (как, например, в случае с Владимиром Высоцким) чувствуется «натяжка» в причислении поэта к  «киевским».

Так или иначе, всех представленных здесь поэтов, прежде всего, объединяет любовь к русскому языку. Не случайно в антологии – столь много прекрасных стихов об этой любви, как, например, отрывок из чуть ироничного стихотворения Ларисы Щиголь:

 

Язык... Он спит, как змей – покуда свернут,

Но если за него кого-то дернут,

То этот гад способен довести

До сведенья, до ручки, до упада,

До Киева...  – туда-то мне и надо,

И потому нам нынче по пути.

 

Или же – отрывок из стихотворения Ольги Анстей «Родной язык»:

 

Для новых бражников нужны места –

И смена яств идет в высокой зале,

И нас, еще не вытерших уста,

Уводят спать. А пир бушует дале.

 

Пожалуй, ни одна киевская антология не может считаться полной без стихов о трагедии «Бабьего Яра», и в настоящей антологии эта всё еще берущая за живое тема щедро отражена в стихотворениях и отрывках из поэм Евгения Евтушенко, Льва Озерова, Людмилы Титовой, Яна Торчинского.

 

Закрываю глаза

      в непроглядном горячем тумане.

Обманула надежда,

      что лекарем время послужит.

Будь вам пухом земля,

     дорогие мои киевляне,

И пускай ваш покой

     никакая беда не нарушит.

                   Ян Торчинский, отрывок из поэмы

                                   «Открытие (Бабий Яр)»

 

История любого города неотделима от судеб его горожан. Это, нередко трагичное, сплетение судеб Киева и киевлян первой половины прошлого века особо ощутимо при чтении многих биографических справок об авторах. Слишком часто место смерти поэтов обозначено зловещими «лагерями», слишком часто их биографии заканчиваются жутким словом «расстрелян»; а позднее, многих переживших сталинскую «чистку» ждала либо гибель на фронте, либо нелегкая эмигрантская доля.

Даже при поверхностном взгляде на список представленных в антологии имен, читатель отметит отсутствие строго обозначенных географических границ. Конечно же, бывшие киевляне писали и продолжают писать стихи, оказавшись далеко за пределами родного города, будь то близкая Россия или далекие Америка и Европа. Однако составители антологии руководствовались иными – не географическими – критериями. Ведь, как показал опыт, русская поэзия приживается практически на любом отпущенном ей клочком земли. И лишь одна географическая величина важна в этой антологии – город Киев. Не случайно, в книге – множество стихов, посвященных Городу; о нем писали Александр Вертинский, Борис Чичибабин, Григорий Шурмак. И у каждого – Город со своим лицом, свои, четко врезавшиеся в память детали: золотые сады подле университета у Бенедикта Лившица, сумерки на Владимирской горке у Ивана Елагина, широкая пристань на Подоле у Михаила Сандомирского, разноцветный Первомайский Сад у Сергея Спирта, архитектура, каштаны и Днепр у Клавдии Билыч, или же могилы близких у Иммануила Глейзера и тюремная камера КГБ в «пять шагов от окна и четыре от стенки до стенки» у известной киевской поэтессы, заключенной и позже изгнанной из страны в незапамятных 80-х, Ирины Ратушинской. И так как невозможно процитировать всех достойных строк о Киеве, напоследок приведем отрывок из стихотворения Леонида Вышеславского «То, что подспудно назревало...», не помещенного в настоящую антологию, но точно отражающего преобладающий в ней лейтмотив:

 

О, нам не разглядеть сегодня

просвета в этой преисподней!

А всё же лестница ведет

туда, где каменной Софии

сияют главы золотые

над глубиною вечных вод.

 

Именно такой «лестницей», ведущей к Киеву, видится нам антология «Киев. Русская поэзия. ХХ век».

 

 

Ирина Машинская, «Путнику снится» –

М.: ОГИ, 2004. – 80 с.

 

Стихи Ирины Машинской удивительно своеобразны, так как  всё в них свое – и ритм, и рифмы, и образность. О чем они, с первого прочтения понять трудно, ибо их необходимо научиться читать, точнее слышать. Для Машинской важна не тема и, тем более, не идея; ее стихи начинаются со звука: «...в узкое горло жизнь пролилась». Кажется, будто сначала к поэту приходит звук, а из него уже льется – само по себе – стихотворение. И, возможно, до его завершения, поэт сам не ведает, во что оно выльется. Почти в каждом стихотворении ощутимо упоение звуком, новое – звуковое – пережитие поэтом смысла привычных слов и фраз, например:

 

Вот и неважным

стало: «никто мне не нужен».

Ходит волной за стеною

смутно знакомое, слева, бьется, как о волнолом,

но слово какое случайное кажется: «сердце»!

 

От каждого стихотворения Машинской читатель ждет новизны, неожиданности. И хотя голос поэта всегда безошибочно узнаваем, стихи Машинской лишены бесполезных повторов, и многое в них – от изначального звука – его протяжности, тональности, густоты. Это может быть звук-возглас, как, например, в однострочном стихотворении «Луна»: «Какая нынче! будто жар у ней»; или звук-скороговорка: «Зазубриной, заусеницей / на убранном поле, резкостью / вскрытой на снимке местности, / где больше никто не селится»; или звук-вздох: «Вечерний зов / Небесных сил. / Кто захотел – / Тот и простил»; или звук-поток: «Расслабленное лето – как лицо / Задумавшегося, о лице забывшего, / Как шелковый платок, течет в кольцо».

«Поэта далеко заводит речь», – писала Цветаева, и если, всё-таки попытаться провести параллель между Машинской и предшественниками, то, скорее всего, это будет Цветаева. Вслушаемся в эту, почти цветаевскую игру звука и смысла:

 

весь ты мне в масть

моей жизни ость суть

нежный стержень

слишком долго ряжены

мы ходили волк

мимо скважины

ничьего я ребра

да назад пора

долог долог путь

вглубь в твою грудь

 

Воистину цветаевское восклицание: «ничьего я ребра», как и концовка, усиленная уточнением: «долог долог путь / вглубь в твою грудь»... Возможно, что именно от Цветаевой автор унаследовала фольклорность (но не тематическую, а, опять-таки, звуковую); в ее стихах нередко слышится мелодичность народного сказа, например:

 

До свидания, суровые, до свидания, толковые.

Плывет айсберг, прочь бомжовый откололся,

                                           уплывает топорок.

Впереди – глядит –

                ни льдинки: глади, глади, воды голые,

позади – ледовый купол, сверху маковый пирог.

 

Истинный поэт, Машинская не боится экспериментировать, она ищет и находит новые способы поэтического выражения. Будучи поэтом звукового восприятия, она всё же умеет видеть и усилить смысл не только звучанием, но и визуальными образами и приемами, как, например, в этом отрывке:

 

Ручей, впадающий в прохладный узкий пруд,

          хвощи, вьюнки в подслеповатой чаще,

          косящий берег, стебелек торчащий –

          когда вы развернулись на восток?

 

Или, к примеру, стихотворение Машинской, начинающееся строкой «Моя фамилия с русалочьим хвостом», визуально напоминает изогнутый хвост; а следующий отрывок кажется поэтическим воплощением одной из картин Магрита:

 

        Отчего не лицо мне маячит –

до верха застегнутый ворот?

 

         Как будто раскрою –

там дырка от пули люблю.

 

Следует уточнить, что первоначальная «туманность» поэзии Машинской отнюдь не является ее недостатком. Напротив, в этом, пожалуй, состоит одна из ее отличительных черт. Здесь подразумевается не «заумь», не модное косноязычие, а естественность и индивидуальность поэтического языка, в который, дабы его понять, нужно лишь уметь вслушаться, врасти всем естеством. А невозможность пересказа этих поэтических монологов, как известно, является одним из неотъемлемых качеств истинно лирического стихотворения.

И о чем бы и как бы ни писала Ирина Машинская, главное стремление поэта – постичь природу звука, слова, чувства, души... И это ей неизменно удается.

 

Все в униформе, гуси полетят,

я поднимусь за четкими полками,

с такими же, как лапки, сапогами,

или рябиной – встану в четный ряд,

рябиною, с плодами невпопад –

и погребу неловкими руками.

 

 

Михаил Бриф, «Галера» -

Нью-Йорк: Слово-Word, 2003, 110 с.

 

Думается, что название для своего сборника поэт Михаил Бриф избрал не потому, что галера часто ассоциируется с изнурительным и принудительным трудом (ведь в старину гребцами на галерах зачастую были преступники); скорее, автора привлекла идея безысходности существования поэта-гребца. Именно безысходность является преобладающим лейтмотивом его книги. Вот как пишет об этом сам автор:

 

Не видать мне счастья в полной мере,

ведь родился не в краю отцов,

потому и числюсь на галере

самым нерадивым из гребцов.

 

Стихи Брифа – об одиночестве, ощутимом поэтом, где бы он ни находился: в родной-чужой России, в Нью-Йорке ли, в семейном кругу, в окружении ли друзей... Такова доля поэта (возможно, добровольно избранная), ощущающего себя гостем в любой среде: «Не там отчизна, где бос и гол, / а там отчизна, где письменный стол». Или:

 

В гулаге жил, теперь живу в Нью-Йорке.

Сбежал из ада. Что ж душа не рада?

Конечно, здесь вселенские восторги,

здесь не зарежут из-за хлебной корки,

в гостях положат паюсной икорки,

но ты чужой, здесь слез твоих не надо.

 

Это стихи о внутренней отрешенности, об оторванности – от среды, людей, мира. Поэтому чаще всего они обращены ни к кому, точнее, к самому себе, вроде грустных дневниковых исповедей – о несложившихся человеческих отношениях, о несчастной любви, о разлуке... Не случайно, поэт сетует на отсутствие своего читателя:

 

Читателя ни одного

нет у стихов и не найдется.

Стихи пишу ни для кого,

и чахнет лира от сиротства.

 

И, кажется, поэтому поэт не ищет новых форм и путей поэтического выражения (рифмы и размер у Брифа почти всегда ординарны, а сюжеты его стихотворений, хоть и достаточно разнообразны, почти никогда не заканчиваются мажором), ведь дневник обычно перечитывает лишь сам автор... Иногда присутствует в этих стихах и чувство ностальгии («Позабудь о загубленной жизни. / Пусть горит в негасимом огне / ностальгия моя по отчизне, / ностальгия отчизны по мне»), но чаще всего это – ностальгия по никогда не сбывшемуся, по родине, которой у поэта никогда не было.

Приведем в заключение стихотворение Михаила Брифа из цикла «Разлука», в котором снова звучит голос поэта-гребца:

 

Пропасть нещадно к себе влечет.

Отворотись от любви.

 

Днепр течет, Иордан течет,

плещут в окна мои.

 

Тяжко грести на исходе дня.

Смилуйся надо мной.

 

Было две родины у меня –

нет теперь ни одной.

 

 

Юлия Кунина, «Ночные шуточки пространства» -

Изд-во «Пушкинского фонда»,

Санкт-Петербург, 2004, 40 с.

 

Первое, что отмечаешь при чтении этой книги, пожалуй, то, насколько для поэтессы Юлии Куниной важна «верность чутья»: она зачастую предпочитает фонетику семантике, а форме, похоже, – «бесформенность». Традиционные рамки нередко оказываются ей тесны, поэтому кажется, будто поэтесса ищет выход и освобождение от формальных уз. Стилистические же фигуры и тропы (анафоры, инверсии, цезуры и аллегория) становятся не просто инструментами стихосложения, а даже «героями» кунинских стихотворений («...Часть речи вообще», «Аллегорические фигуры»).

Итак, вслушаемся:

 

   И это будет гость по улице ночной

   и это будет кость коробки черепной

   и это будет ствол в руке, в паху, в судьбе

   и всё мол обо мне, и всё мол о тебе

   И темные Aha-a!

   без смысла и причин

   так говорит беда на языке мужчин

 

Цветаева тоже высоко ценила это протяжное «а-а-а...», продолжающее звучать даже после финальной точки. Известно, что Цветаева сравнивала стихи с «дневниковыми записями», сродни молитвам, – с записями, продиктованными «ливнем вдохновения». Действительно, незаконченность и отрывистость строк Куниной иной раз напоминают фрагментарность дневникового стиля. И лишь обтекающий звук как бы сглаживает углы и затушевывает шероховатости, «чтобы строчки тебя обтекали, / как линии – тело».

Именно полудневниковость кунинских стихов – «абсолютных монологов» – причина частого использования автором эллипсиса – естественной недоговоренности наедине с собой. Должно быть, поэтому поэзия Куниной нередко напоминает поток сознания. Не случайно, поэтесса избегает точек и пауз, а деление на смысловые отрезки (почти никогда не складывающиеся в законченные предложения) у нее зачастую сугубо интонационно. Для Куниной, кажется, важнее продолжительность, длительность, протяжность... Ее стихи –  своего рода протест против развязки, которая, во что бы то ни стало, ведет к концу, в то время как поэтессу прельщает именно процесс – вслушивания, «говорения», стихо-творения... Ибо:

 

Это от резеды, руты, пастушьих сумок

так больно, Geliebter, так трудно, и так истόнчен

этот воздух, что пить его – что различать рисунок

не после, а прежде чем он закончен

 

Отсюда, из продолжительного акустического движения, из беспрерывного perpetuum mobile рождаются беспрепятственные аллитерации в стихах Куниной, когда последняя буква одного слова становится первой буквой другого, например: «...это речь это речь это речка»; или: «Любимая  любить любимая люби»…

Чтобы по-настоящему почувствовать стихи Юлии Куниной, необходим опыт и навык их прочтения. Иными словами, нужно не просто вслушаться в их сердцебиение, но и попытаться слиться с этим, то отрывочным, то плавнотекущим ритмом. Так, идущие рядом через какое-то время невольно начинают дышать в унисон... И тогда...

 

И тогда, обнажая скелет, как рентген,

как стая пираний, эриний,

этот голос чужой – автоген

сталь, скребущая алюминий,

настоятельность правоты,

пустоты, немоты, красноречья

рвет мой голос, как волос,

и становится речью,

как ты,

становится речью.

 

 

Виктор Фет, «Многое неясно» -

Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2004, 174 с.

 

Чувствуется в необычном названии поэтического сборника Виктора Фета «Многое неясно» некоторая неудовлетворенность или даже легкое сетование на то, что человечеству никак не удается разгадать все «тайны бытия». У поэта-лирика неразгаданность «тайн бытия» скорее бы вызвала ликование, так как именно из загадок он, как правило, черпает вдохновение. Для поэта-ученого, однако, неразгаданность чего бы то ни было часто означает нечто иное. «Может, в мире нету тайны; / Может, в этом весь секрет?» – гадает Фет. Можно согласиться с Петром Вегиным, написавшим предисловие к сборнику, в том, что Фет мало похож на своего знаменитого тезку по фамилии, так как в стихах Фета часто важна не субъективность восприятия, а обратное – строго объективное видение жизни.

Однако, когда автор вольно или невольно разрывает замкнутый круг  привычных поэтических средств, ему удаются по-настоящему  лирические строки, как, например, в стихотворениях «Гумилеву», «Память», «Кавказ», «Берег», «Баллада», «Памяти Окуджавы»… В этих стихах есть присутствие лирического героя, в них чувствуется личное вовлечение автора и отчетливо слышна мелодичность строк. Например, в стихотворении «Кавказ» поэт мастерски использует сочетание звуков: сначала для создания атмосферы стихийного потока, а затем – для создания ощущения преграды на его пути:

 

Оборотного «э» оборот,

Ермака подменяющий Эрик,

Непредвиденный водоворот,

Всероссийской истории Терек,

Где от викинга до казака –

Страх раба, брага пьяной отваги,

Да эрозии буйной овраги

Аж до шапки горы Машука.

 

Почти осязаемы здесь и вольное течение, выраженное посредством долгих «е», «э» и «о», и его борьба с препятствиями, проявляющаяся в «бра-» и «вра-». Это – один из примеров истинной поэтичности, когда и образы, и звуки, и смысл сливаются в одно гармоничное целое. Можно сказать, что приведенный ниже отрывок из стихотворения «Памяти Окуджавы» обращен ко всем поэтам:

Тем и жив этот мир, несуразный на вид,

звуком песен великих и малых,

словно кто-то чертит на полях алфавит

из иных языков небывалых.

Именно такими, по-настоящему лирическими строками интересна эта книга Виктора Фета.

 

                                                       Чикаго-Люксембург